Мираж
Шрифт:
— Тебе привет от Майкла Фоуни, — сказал Чип.
— Ха! Помнит еще! Пусть приезжает сюда туристом, если его пустят! — громко захохотала Уолкотт. — А может и не приезжать. Без него проживем.
— Если не секрет? — полюбопытствовал на правах старого друга Чип.
— Тебе можно. Ну, скажем, Джон, Кевин, Билл. Славные парни! Да и в командировку кое-кто приезжает.
Лиз, как всегда, была откровенно беззастенчива.
— А как с замужеством? Что с бизнесменом?
Она нахмурилась.
— А-а… Ну его! — махнула рукой и взяла из пачки сигарету.
Чип промолчал. Он знал,
— Говорят, у тебя трудности с источниками информации?
— Ерунда! Все, что нужно для Эй-ай-си, с успехом компенсируют Центральный и Дорогомиловский рынки, где меня знают почти все продавцы капусты. Там принимают меня за свою. Очень любят. Плевать.
— И ты плюешь?
— Тебя, наверное, интересуют другие источники? — спросила серьезно Уолкотт. Хохотушки больше не было. Взгляд Лиз был холоден. — Пойдем отсюда, поболтаем. Ты угощаешь.
«Вольво» с корреспондентским номером лихо развернулся и на приличной скорости рванулся в тесные проулки, а вскоре выскочил на Кутузовский.
— Слушай, Вирджил, — резко обернулась Уолкотт, отчего пепел сигареты упал на юбку. Лиз смахнула его, оставив густой серый след. — Мне не нравится, что мне начинают навязывать чужой бизнес?
— Например?
— Ты, а позднее и Майкл говорили, что моя миссия состоит прежде всего в передаче литературы. Она исправно поступает из «Ящика «М» нашего посольства, я ее неплохо здесь реализую по своим каналам. Но меня стали гонять по каким-то районам области, на какие-то новостройки. Заставляют делать снимки: ориентиры, подходы, бетонные столбики, туалеты, кирпичи и прочую дребедень, которая там валяется. Это может плохо кончиться. Ты гарантировал мне абсолютную безопасность, когда мы беседовали в Нью-Йорке. А эти тайники и прочее — разве нет кого другого?
— Я поговорю с парнями, — успокаивал Чип.
— Думаю, мой русский язык — уже хорошо для них, — не унималась Лиз. — Меня здесь принимают за прибалтийку, и я растворяюсь в толпе.
— Все уладится, — повторил Чип.
«Вольво» подкатил к гастроному под «Украиной». Лиз сунула Чипу мягкую кожаную сумку. Тот непонимающе посмотрел на нее. Лиз подмигнула:
— Возьмем выпить и заглянем ко мне. Там обсудим.
«Сопротивляться бессмысленно», — подумал Чип. К тому же впереди оставались целые две недели на его в общем-то несложные дела.
Жизнь, однако, внесла коррективы. И весьма существенные. На другой день вечером Уолкотт, превысив, как всегда, разрешенную в Москве скорость, совершила наезд со смертельным исходом на молодую пару в конце Мичуринского проспекта.
Началось дело, стоившее немало нервов. Власти заявили Уолкотт и официальным американским представителям, что до окончания разбирательства она покинуть Москву не сможет.
Неизвестность удручала. По мнению юрисконсульта ЦРУ, с которым в экстренном порядке связался Чип, власти вправе были возбудить против Лиз уголовное дело и привлечь ее к ответственности на общих основаниях в соответствии со статьями Уголовного кодекса. «Думаю, волноваться, впрочем,
Однако, как сознавал Чип, из Лэнгли все это виделось не совсем так, как из Москвы. Лиз была в стрессе, закатывала истерики. Она, пожалуй, готова была пойти на что угодно, лишь бы замять дело. Границы этого «что угодно» серьезно беспокоили местного резидента. Что, если Уолкотт «вывалит» властям все, с чем ей приходилось сталкиваться здесь при выполнении вовсе не журналистских функций? К Чипу прислушивались внимательно, однако в расчет не принимали: интересы управления требовали экстренных мер. «Прокола» допустить никто не хотел.
Приставленный к Уолкотт врач и «друзья» управления пытались снять негативные эмоции, однако вскоре расписались в собственном бессилии. По их мнению, Лиз находилась на грани саморазоблачения. Она в минуты душевного расстройства уже порывалась пойти в милицию и признаться «во всем», чтобы спастись от судебного преследования, которое, по ее мнению, поставило бы крест на ее журналистской карьере, стоившей ей немало сил.
После консультации и обмена мнениями на достаточно высоком уровне приняли решение попытаться под каким-либо предлогом, а лучше всего внезапно, незаметно вывезти Уолкотт в Штаты. К операции резидентуры привлекли трех надежных дипломатов с их женами. Купили несколько авиабилетов, и вскоре Лиз с эскортом соотечественников на нескольких машинах, как говорили, для суматохи, уехала в Шереметьево.
Но все приготовления оказались напрасными: в аэропорту уже на регистрации Лиз предложили сдать билет, поскольку решением властей выезд из страны временно не рекомендован. Остальным ее спутникам Аэрофлот любезно предлагал свои услуги, от которых пришлось отказаться. Ситуация была не из приятных.
По решению центра программу Чипа пришлось менять. Ему центр поручил Лиз. Изменение заданий Вирджил воспринял без огорчений, решив, что за многие годы напряженной и честной службы в ЦРУ он вполне заслужил небольшой вынужденный отдых и теперь-то сможет посмотреть Москву по-настоящему. Однако и эти надежды полностью не сбылись: новое происшествие доставило новые хлопоты. Как было объявлено в МИДе, за грубое нарушение статуса иностранного журналиста был лишен аккредитации при отделе печати корреспондент журнала «Старуик» Косовски. За «нежурналистское» поведение. Один из тех, на кого в департаменте Чипа возлагалось немало надежд.
Русские располагали неопровержимыми доказательствами, что Косовски во время поездки в Вологду, обменявшись визитными карточками с редактором газеты «Северный край», в дальнейшем при сборе информации выдавал себя всем за советского журналиста, оперируя визиткой редактора.
Когда Вирджил узнал детали, он не скрывал своего раздражения:
— Это же откровенное головотяпство! Чему его только учили?
— Ничего страшного, — успокаивал его Маккормик. — Подумаешь, Косовски! Свет на нем клином сошелся, что ли? Не он, так другой. Сейчас от них отбоя нет. Мы снова у прессы в фаворе. И с каких это пор ты стал считать патроны?