МИР ТЕСЕН
Шрифт:
Свободен! Жив! Дай Бог Дезире здоровья! Глаза начинают различать далекие предметы. Он в сосновой роще на склоне холма. За деревьями серой полосой тянется шоссе. Неловко переваливаясь и хватаясь за стволы деревьев, он спускается с холма, по дороге упав и расцарапав ногу.
У подножья холма шоссе довольно узкое и разбитое. Похоже, что транспорт здесь ходит нечасто. Прихрамывая, Моррис пересекает дорогу, влезает на заросшую травой обочину и видит перед собой глубокую расщелину в горах. Шоссе, петляя, уходит на многие километры вперед. Нигде поблизости не видно человеческого жилья.
Припадая на одну ногу,
Когда машина выезжает на последнюю прямую, он выходит на дорогу и машет ей рукой. Сделав рывок и разбрасывая из-под колес гравий, «мазерати» тормозит рядом с Моррисом. Тонированное стекло со стороны водителя резко опускается, и в проеме показывается повязанная шелковым шарфом голова Фульвии Морганы. Вид у нее удивленный.
— Моррис, это ты?! — восклицает она. — Что ты здесь делаешь? Тебя повсюду ищут!
Японский язык обходится без артиклей. Как без определенных, так и без неопределенных. Японская гостиница, в которой Перс снимает номер (поскольку он дешевле, чем в отеле европейского типа), тоже без многого обходится. Например, без стульев и кроватей. В комнате есть лишь циновка,
подушка и низкий столик. Стены и двери из оклеенного бумагой дерева. Раздвижная дверь не запирается. Горничная приносит обед в комнату и, став на колени, подает его сидящему на подушке Персу Со всех сторон через стены раздается чавканье. В Японии во время трапезы принято чавкать — так дают понять, что еда нравится. Еще здесь есть общественные купальни, где люди, сидя на низких табуреточках, сначала намыливаются и споласкиваются, а потом погружаются в общую ванну, и лениво колышутся в клубах пара, упираясь головой в обложенные кафелем борта. Унитазы похожи на биде — прикрыты с одного конца и приподняты с другого; по бокам возвышения для ног. Мочиться в них легко, с другими делами — сложнее.
Перс ходит по Токио сам не свой, не понимая, то ли у него культурный шок, то ли сказывается разница во времени. Из Гонолулу он летел в Японию ночью, пересек демаркационную линию времени и потерял день своей жизни. Только что был вторник, пятнадцать минут двенадцатого, и через минуту уже среда, шестнадцать минут двенадцатого. В Токио он прилетел ночью, и она все никак не кончится. В городе жарко — жарче, чем в Гонолулу, и безветренно. Выйдя на улицу, Перс покрывается испариной и чувствует, как пот стекает из-под мышек и струится по всему его телу. Однако на японцев жара как будто не действует: они терпеливо ждут зеленого света на пешеходных переходах и так же спокойно и не жалуясь едут в битком набитых вагонах подземки.
В поисках Анжелики Перс исколесил Токио вдоль и поперек. Он наводил справки о конференциях в Британском Совете, в Информационном бюро США и в японском министерстве культуры. В это время конференции в Токио
Чтобы заглушить разочарование, Перс решает побаловать себя бифштексом в одном из центральных ресторанов Токио — такая роскошь ему уже не по карману, но после нескольких бутылок пива совесть мучает его намного меньше. Потом он бродит по улицам Гинзы, пробираясь в толпе подгулявших японских бизнесменов, которые празднуют окончание рабочей недели. Ночь душная и влажная; неожиданно начинается дождь. Перс заскакивает в первый попавшийся бар, на вывеске которого написано «Паб», и, спустившись по лестнице, слышит эстрадную классику шестидесятых — Саймона и Гарфанкела. В его сторону поворачиваются дружелюбные скуластые лица. Он здесь единственный европеец. Официантка провожает его к столику, берет у него заказ и ставит перед ним блюдце с солеными орешками. В середине зала двое японцев в деловых костюмах поют по-английски в микрофон «Миссис Робинсон» — это удивляет и озадачивает Перса. Певцы заканчивают выступление, раскланиваются под аплодисменты публики и возвращаются за столики. И только тут до Перса доходит, что исполнители вполне сносно имитировали гитарный аккомпанемент, не имея в руках инструментов.
Официантка приносит Персу пиво в литровой бутылке, а также большой альбом со словами песен на разных языках; все песни пронумерованы. Она жестами приглашает его выбрать песню: ткнув пальцем наугад, он попадает в номер 77, «Эй, Джуд!», возвращает альбом и, откинувшись на стуле, ждет, когда ее исполнят двое певцов кабаре. Однако официантка с улыбкой трясет головой и опять сует ему в руки альбом. Потом она что-то кричит бармену и жестами просит Перса встать, непрестанно щебеча по-японски.
— Извините, я не понимаю, — говорит Перс. — Они не могут спеть «Эй, Джуд»? Ничего — пусть споют «Вечер трудного дня», — он указывает на песню под номером 78.
Официантка снова что-то кричит бармену, Перс возвращает ей альбом, но она снова сует его Персу.
— Извините, я не понимаю, — смутившись, повторяет он.
Официантка жестами просит его сесть, расслабиться и не волноваться, а сама подходит к группе посетителей, сидящих в противоположном углу зала. Возвращается она с молодым
Мир тесен
мужчиной в модной спортивной рубашке и с маленьким стаканчиком чего-то крепкого. Улыбаясь во весь рот, он кланяется Персу.
— Вы американец? Англичанин? — спрашивает он. — Ирландец.
— Ирландец? Это очень интересно. Можно я буду вашим переводчиком? Какую песню вы хотите спеть?
— Да не хочу я петь! — сопротивляется Перс. — Я просто пришел сюда выпить пивка.
Японец, с улыбкой до ушей, присаживается рядом.
— Но вы пришли в караоке-бар, — говорит он. — Здесь все поют.
Перс неуверенно повторяет незнакомое слово: — Караоке — что это значит?
— Буквально «караоке» означает «пустой оркестр». Оркестр у нас обеспечивает бармен, — он жестом указывает на стойку бара, и Перс видит над ней полку с магнитофонными кассетами. — А вы обеспечиваете голос, — он показывает на микрофон.