МИР ТЕСЕН

Лодж Дэвид

— Я тут подумала…

— Мне пришло в голову…

— Извини.

— Нет, это ты извини.

— Что ты хотел сказать? — Нет, ты скажи первая.

— Я хотела сказать, — начинает Дезире, глядя в темноту, — что, прежде чем мы пойдем дальше, наверное, нам надо кое о чем договориться.

— Да! — с готовностью отвечает Рональд и меняет интонацию на вопросительную: — Да?

— Я имела в виду… — Дезире замолкает. — Это трудно выразить: ты можешь подумать, что я тебе не доверяю.

— Ничего странного, — отвечает Рональд. — У меня точно такие же ощущения.

—

Ты хочешь сказать, что и ты мне не доверяешь?

— То, что я собираюсь сказать, может прозвучать как недоверие к тебе.

— И что это такое?

— Это… трудно выразить.

— Дело в том, — говорит Дезире, — что с писателем мне раньше спать не приходилось. — И я о том же! — Поэтому я хочу сказать…

— Что ты не хочешь потом прочесть об этом в романе? Или увидеть по телевизору? — Как ты догадался? — Я тоже думал об этом. Дезире хлопает в ладоши.

— Значит, мы обещаем друг другу не использовать то, что произойдет между нами, в качестве литературного материала. Неважно, хорошо это будет или плохо.

— Именно так. Честное бойскаутское.

— Тогда давай трахаться, Рональд, — говорит Дезире, садясь на него верхом.

И-И-И-И-И-И-И-И-И-И! Звук центрифуги в стиральной машине, перед которой сидит Хилари Лоу, очень похож на гул реактивных двигателей, особенно когда она нажимает кнопку, чтобы остановить машину, и пронзительный вой барабана стихает, точно как двигатели аэробуса, когда командир выключает их по завершении долгого путешествия. Однако подобное сравнение не приходит на ум Хилари — открыв стеклянную дверцу бытового электроприбора, она вынимает влажный и туго сплетенный ком разноцветного белья — поскольку звук этот знаком ей намного меньше, чем ее мужу, который, возможно, и обратил бы внимание на поразительное сходство, если бы не находился в эту минуту в Греции. Частые отлучки Филиппа вызывают у Хилари вполне обоснованное недовольство: развешивая в саду рубашки, трусы, носки и майки, она думает о том, что муж стал возвращаться домой только для того, чтобы, выкинув из чемодана грязную одежду, набить его чистым исподним и свежевыглаженными рубашками и тут же отправиться в новое путешествие.

— Ну что поделаешь, — сказал ей Филипп, перед тем как снова исчезнуть, — Дигби Соме слезно просит меня поехать в Грецию. Наверное, кто-то в последний момент отказался от лекций.

— Но почему должен ехать именно ты? Ты только что вернулся из Турции.

— Да, я знаю. Но должен же я выручить людей из Британского Совета!

На самом деле все обстояло иначе. Вернувшись из Стамбула, Филипп сразу же позвонил Дигби Сомсу, умоляя чиновника при первой возможности отправить его с лекциями, или на конференцию, или в летнюю школу, как угодно, но при условии, что это будет юго-восточная Европа. Он уже договорился с Джой встретиться в Израиле на конференции Морриса Цаппа, посвященной будущему литературной критики, но это будет лишь в августе, а ему не терпелось увидеться с ней как можно скорее.

— Хм-м, — сказал Дигби Соме. — Для Европы время сейчас не самое подходящее, ведь учебный год почти на исходе. Австралия вас

не заинтересует?

— Нет, ну зачем в такую даль. Вот Греция была бы в самый раз.

— Почему в самый раз? — настороженно спросил Соме.

— Я сейчас занимаюсь исследованием классических источников английской поэзии, — не моргнув глазом соврал Филипп. — И мне нужно основание для поездки в Грецию.

— Что ж, постараюсь что-нибудь придумать, — пообещал Дигби Соме.

И ему удалось организовать небольшой курс лекций в Саллониках и Афинах. «Это не вполне академический визит, — предупредил он Филиппа. — Дорогу мы вам оплатим, а командировочных дать не сможем. Но за лекции вы, вероятно, получите гонорар».

Филипп полетел в Салоники через Мюнхен, отчитал свои лекции и потом встретился с Джой в Афинах. Пока Хилари в Раммидже развешивает в саду мужнино белье, Филипп и Джой наслаждаются поздним завтраком на залитом солнцем балконе гостиничного номера с видом на Акрополь.

— А жена даст тебе развод? — спрашивает Джой, намазывая маслом рогалик.

— Если я правильно его подгадаю, — отвечает Филипп. — Я вернулся из Турции в твердой решимости сказать ей о нас с тобой, но когда она объявила, что собирается работать консультантом по вопросам семьи и брака, я понял, что это будет жестоко. Это выбьет у нее почву из-под ног на самом старте. Возможно, ей в результате откажут от места. Нетрудно догадаться, какие здесь могут быть резоны: «врачу, исцелись сам» и так далее.

Джой откусывает рогалик и задумчиво жует его. — И что ты думаешь делать?

— Я думаю, — говорит Филипп, с прищуром глядя на Акрополь, который кишит туристами, словно мухами, слетевшимися на кусок сыра, — что нам надо взять напрокат машину и проехаться в Дельфы.

— Я не говорю об этих выходных, глупый, я имею в виду планы на будущее. Что ждет нас впереди.

— А, — отвечает Филипп. — Ну, наверное, я ничего не буду говорить Хилари, пока она как следует не втянется в

работу. Когда она твердо встанет на ноги, то охотно согласится на развод.

— И что потом?

— Потом мы, разумеется, поженимся.

— А где мы будем жить? Надеюсь, не в Раммидже.

— Так далеко я пока не заглядываю, — говорит Филипп. — Наверное, мне придется искать другую работу. Может быть, в Америке. Ты ведь знаешь, что за последнее время мои акции стремительно выросли. В одной из воскресных газет меня даже упомянули в связи с должностью профессора-литературоведа при ЮНЕСКО.

— Тогда это будет Париж? — спрашивает Джой. — Я была бы не против пожить в Париже.

— Город может быть какой угодно, — отвечает Филипп. — Но все это фантазии. этого места никто не даст. Я и понятия не имею, как мое имя попало в газету.

— Как знать, как знать, — говорит Джой.

В далеком от Греции Дарлингтоне Робин Демпси тоже читает воскресные газеты.

— ПРИВЕТ! КАК САМОЧУВСТВИЕ? — спрашивает Элиза».

— УЖАСНОЕ, — печатает в ответ Робин Демпси. — ЧТО ИМЕННО ВЫ ИМЕЕТЕ В ВИДУ ПОД СЛОВОМ «УЖАСНОЕ»?

— Я ЗОЛ. Я С ТРУДОМ ВЕРЮ В ПРОИСХОДЯЩЕЕ. МНЕ ЗАВИДНО.