Мир Родины
Шрифт:
– Знаешь этого человека? – спросил он, протягивая цветную фотографию. Ян кивнул.
– Встречал его здесь, правда, дальше «здравствуйте» беседа не заходила. Он из другого края лаборатории. Не знаю его имени.
– Мы знаем. И мы за ним присматриваем.
– Почему?
– Было замечено, что он использует лабораторный компьютер для выхода на коммерческие каналы. Он набрал полное представление «Тоска».
– Выходит, любить оперу – преступление?
– Нет. Но запретная запись – преступление.
– Не говори мне, что тебя встревожили несколько фунтов, вылетевшие из лабораторного кармана. Тут что-то другое.
– Действительно. Дело гораздо
Яну вдруг стало очень, очень холодно. Голова Сергуда-Смита была опущена, внимание его было привлечено к портсигару, который он вынул из кармана. Доставал сигарету. Подними он голову, он мог бы кое-что заметить.
– Конечно, у нас нет реальных улик, – сказал он, закрывая портсигар, – но этот человек оказался наверху нашего списка подозреваемых, и за ним будет вестись тщательное наблюдение. Одна лишь оплошность, и мы его заберем. Спасибо.
Он глубоко затянулся, когда Ян поднес сверкающую зажигалку к сигарете.
7
Мостовая вдоль набережной была чисто выметена, но оставались белые сугробы вдоль скамеек и снежные круги под деревьями. По черной поверхности Темзы быстро двигались льдины. Ян шагал во тьме раннего вечера от лужицы света до лужицы света, опустив голову и засунув руки в карманы, не чувствуя острого холода и нуждаясь лишь в одиночестве. Еще с того вечера он искал возможность остаться один, привести мысли в порядок, разобраться с нахлынувшим на него потоком эмоций.
Сегодняшний день прошел незавидно. Исследования не были проведены как следует, потому что сегодня впервые он не смог погрузиться с головой в работу. Диаграммы не давались, и он брался за них вновь и вновь – с теми же результатами. Не то чтобы он тревожился – ведь подозрение пало на другого человека.
До встречи с Сергудом-Смитом он не замечал за собой неодобрительного отношения к процедурам Службы Безопасности. Он любил своего деверя и помогал ему, когда мог, каждый раз осознавая, что его работа имеет какое-то отношение к Безопасности, но при этом Безопасность существовала для него как бы в отрыве от реальности. Но теперь – нет. Первый же снаряд прошел слишком быстро к цели. Несмотря на холодный ветер, он чувствовал на лице испарину. Проклятье, но Служба Безопасности работает хорошо. Он даже не ожидал такой результативности.
С его стороны потребовалась смекалка и знания, чтобы проникнуть в блоки, скрывавшие нужную ему компьютерную память, но теперь он понимал, что эти барьеры были поставлены лишь для того, чтобы преградить случайный доступ к информации. Тот, кто собирался миновать их, должен был быть целеустремленным и обладать всеми нужными знаниями, и барьеры должны были лишь внушить ему уверенность, что это не так просто сделать. Еще большая ловушка заключалась в ожидании. Национальные секреты – это такие секреты, которые надлежит хранить. В тот миг, когда он проник к информации, ловушка захлопнулась, его сигнал был замечен, записан, прослежен. Все его тщательно возведенные заслоны мгновенно были пробиты. Эта мысль ужасала. Это означало, что все линии в стране, общественные и личные, прослеживаются и контролируются Службой Безопасности. Похоже, их возможности были ограничены. Постоянное прослушивание всех телефонных звонков, конечно, было невозможно. Невозможно ли? Можно ведь составить программы на
Зачем им все это! Они изменили историю – исказили подлинную историю мира – и могли подслушивать разговоры всех граждан мира. Но кто они? Ответ напрашивался сам собой. На верхушке общества находились немногие люди, на дне – абсолютное большинство. Те, что были на верхушке, желали там оставаться. И он был среди тех, кто наверху, и в тайне от него все делалось для того, чтобы его статус оставался неизменным. Потому что палец о палец не приходилось ударять, чтобы сохранить свое привилегированное положение. Забыть то, что он услышал, то, что открыл, и пусть мир останется прежним.
Для него. А как насчет остальных? До сих пор ему ни разу не приходилось думать о пролах. Они были везде и нигде. Всегда присутствовали, всегда невидимые. Он признавал их роль в жизни, как всегда признавал собственную – как что-то также неизменное. А что, если бы он был один из них? Что, если бы он был пролом?
Ян задрожал. Это холод добрался все-таки до него. Всего лишь холод. Прямо впереди находилась лазерная голографическая вывеска ночного магазина, и он направился к нему; дверь открылась и пропустила его в гостеприимное тепло. Здесь кое-что было ему нужно для кухни. Теперь он мог купить эти продукты и отвлечься от болезненных мыслей.
Номер продукта значился «семнадцать», и он сменился на «восемнадцать», когда Ян прикоснулся к плате. Молоко, он уверен, ему нужно молоко. Он набрал «17» на числовой панели над дисплеем, заказал литр молока, затем еще литр. И масло – оно тоже требовалось в большом количестве.
И апельсины, мягкие и упругие. С отчетливым словом «Джаффа» на каждом из них, приплывшие из лета в северную зиму. Он быстро отвернулся и поспешил к кассе.
– 17, – сказал он девушке за кассой, и она набрала число.
Ян выложил кредитную карточку и кивнул. Она вставила ее в машину, затем вернула. Покупки появились в корзине, и она отправила их обратно – на упаковку.
– Холодный день сегодня, – сказал Ян. – Ветер сильный.
Она чуть приоткрыла рот, затем отвернулась, поймав его взгляд. Она слышала его акцент, видела одежду, между ними не могло быть случайного диалога. Если Яну не было об этом известно, то девушка об этом знала. Он убрался в ночь, радуясь, что холод сбил жар с его пылающих щек.
Уже в апартаментах он понял, что совершенно не чувствует аппетита. Он заметил бутылку виски, но она не могла полностью удовлетворить его. В конце концов он пошел на компромисс с бутылкой пива, накрутил на диске струнный концерт Баха и подивился, что же он делает, черт побери.
А что ему делать? Он не зал ни страхов, ни неудач, пока не попытался получить запретную информацию. Он не должен был сделать это вновь – во всяком случае, не этим путем. В Шотландии тех, кто сомневался в авторитетах, дожидаются трудовые лагеря. Все жизнь он смотрел на лагеря, как на строгую, но необходимую меру, направленную на ограждение высшего общества от смутьянов. Пролы, конечно же, смутьяны, любая другая мысль здесь, конечно же, недопустима. Впрочем, теперь вполне допустима – когда он может стать одним из них. Если он чем-нибудь привлечет к себе внимание, он будет схвачен. Совсем как прол. Возможно, его сектор общества физически лучше их секторов – но ведь он в нем не больше, чем узник. В каком мире он живет? И как узнать о нем больше, не совершая этого восхождения в один конец?