Минувшее - пережитое
Шрифт:
Совершенно непостижимо: зачем, с какой целью была произведена эта манифестация? Неужели демонстранты рассчитывали, что толпа пойдет за ними?
Толпа была без-участной зрительницей и ничем и никак не проявила своего сочувствия этому странному выступлению. Надо заметить, что оно не сопровождалось ни красными флагами, ни революционными песнями, ни возмутительными прокламациями, ни бунтовскими речами. Энгельгардт, ввиду отсутствия этих революционных признаков, говорил: "Если бы это зависело от меня одного, я бы не задерживал этой толпы, а предоставил бы ей идти по улицам куда ей угодно; она бы шла, шла, дошла бы до Волги, повернула бы назад и мирно разошлась бы по домам". Но с этим мнением губернатора, очевидно, не соглашались остальные власти, признав, надо полагать, его генеральской шуткой.
28
имеется изданная дирекцией отделения печатная брошюра, посвященная специально торжественному акту этого новоселья. В ней изложены подробно вся история сооружения дирекцией нового здания и все обстоятельства, которыми сопровождалось его открытие и освящение.
В конце октября 1902 г. наша присяжная адвокатура чествовала своего коллегу П.
Г. Бойчевского по случаю исполнившегося тридцатилетия пребывания его в сословии. По этому поводу состоялось в здании суда в помещении, отведенном присяжной адвокатуре, торжественное заседание общего собрания саратовских присяжных поверенных и их помощников. Присутствовали также председатель суда Филоненко-Бородич и другие представители магистратуры. Адвокатская комиссия (заменявшая совет), в которой я был только рядовым членом, возложила на меня произнесение приветственного от имени всей адвокатуры слова юбиляру и поднесение ему золотого юбилейного жетона. Я исполнил это поручение, и мое приветственное слово попало на столбцы "Саратовского листка", но почему-то не все полностью, а только первая его половина.
24 декабря 1902 г. в Саратове скончался известный писатель-беллетрист и драматург Илья Александрович Салов. Он в последние годы проживал в Саратове, занимая должность секретаря Дворянского депутатского собрания, по которой он имел казенную (от дворянства) квартиру во флигеле, находящемся на углу Московской и Соборной улиц, где и помер. В этот период я с ним нередко встречался. Я горячо симпатизировал ему как писателю и уважал его как человека. Изредка он помещал небольшие, талантливо написанные рассказы в "Саратовском листке". Редакторы-издатели этой газеты П. О. Лебедев и И. П.
Горизонтов обратились ко мне с просьбой, чтобы я, когда похоронная процессия Салова остановится у дверей их редакции, произнес надгробное слово. Я исполнил эту просьбу и произнес речь, которую теперь воспроизвожу с столбцов "Саратовского листка":
""Не говорите мне: он умер - он живет".
Этот стих рано угасшего поэта (Надсона.
– Прим. авт.) невольно вспомнился мне, когда я узнал, что Ильи Александровича не стало. Да, он жив и будет жить долго, долго. Гроб, могила - это черта, за которой для каждого из нас начинается таинственная вечность, но у этого порога вечности подводятся итоги тому наследию, которое осталось после отшедшего. Всякий человек, уходящий в ту страну, "откуда нет пришельцев", оставляет наследие, выражающееся или в материальных ценностях, или в делах и творениях его как общественного или государственного деятеля, или писателя. Если в первом случае наследие почти всегда составляет удел тесного, узкого кружка родственников или близких, то во втором оно является достоянием не только современников почившего, но и длинного ряда следующих поколений. Именно такое достояние оставил после себя покойный Илья А-ч. Мы слишком близко стоим к почившему как к писателю, и потому время всесторонней критической оценки оставленного литературного наследия еще не настало... Но у этого гроба приходят на ум следующие мысли. В сумерках нашей обыденной, серенькой, будничной жизни по временам являются счастливые избранники, обладающие не только тонким, проникновенным знанием людей и окружающей действительности, но наделенные чудным даром рассказчика, передачи другим того, что они понимают и чувствуют. Такие люди являются верными толкователями и выразителями современности и яркими иллюстраторами как светлых, так и темных ее сторон. К таким счастливым избранникам принадлежал почивший ныне Илья А-ч. Его произведения особенно ценны и дороги нам, саратовцам, потому, что почти в каждом из них мы находим родные, дорогие нам с детства отзвуки. Эти
"Не говорите мне: он умер - он живет"".
От редакции "Листка" я возложил на гроб венок.
"Дневник" также передал подробно содержание моей речи.
Ранней весной (март-апрель) 1901 г. в нашем Городском общественном банке приключился выдающийся криминал. Прослуживший в этом учреждении счетоводом и конторщиком около 12 лет Василий Петрович Хахалин произвел в директора банка С. И. Степашкина выстрел из револьвера. Пуля попала в пуговицу жилета, и это спасло Степашкина от смертельного ранения.
Причиной покушения было недовольство Хахалина сделанным правлением банка распределением дополнительной ассигновки жалованья служащим канцелярии и бухгалтерии банка. Эти дополнения Городская дума определила в размере 300 и 180 руб. в год. Хахалин считал себя вправе получить прибавку в 300 руб., а ему правление назначило 180 руб.
Степашкин отделался небольшим синяком на животе. Тем не менее все же возникло уголовное дело по обвинению Хахалина в покушении на убийство Степашкина. Когда это дело вступило в фазис решения вопроса о предании суду, то столкнулись два противоположных мнения, а именно: следует ли Хахалина предать суду Окружного суда с участием присяжных заседателей как обыкновенного партикулярного преступника или же - суду Судебной палаты с участием сословных представителей как подчиненного, покусившегося на жизнь своего начальника? Одержало верх первое мнение, и Хахалина судили присяжные заседатели.
Защищал его Кальманович. Эксперт, ружейный мастер Онезорге, дал заключение, что револьвер, из которого стрелял Хахалин, недоброкачественный и почти совершенно негодный для нанесения выстрелами из него каких-либо серьезных, а тем более смертельных повреждений. Некоторые из сослуживцев Хахалина, допрошенные на суде в качестве свидетелей, показали, что он как многолетний работник в банке заслуживал, по их мнению, увеличенной прибавки к жалованью, т.е. в размере 300 руб., и что одна из таких увеличенных прибавок была правлением назначена служащему Никитину, родному сыну товарища директора Х. Ф.
Никитина, прослужившему более короткое время, чем Хахалин. Хотя его и защищал Кальманович, вообще роковой и неудачный уголовный защитник, Хахалин был оправдан присяжными заседателями.
По протесту прокурора дело перешло в Сенат, который отменил оправдательный приговор и акт предания суду, признав, что Хахалина должна была судить Судебная палата с участием сословных представителей. Но и палата в указанном составе оправдала Хахалина, очевидно, ввиду заключения эксперта Онезорге, признав, что покушение было произведено с негодными средствами. Хотя Онезорге после суда в частной беседе говорил, что выстрелом из револьвера Хахалина (кажется, системы Нагана) можно очень скоро и успешно отправить на тот свет человека. Таким образом, выходит, что жилетная пуговица спасла не только жизнь Степашкина, но и избавила Хахалина от серьезного уголовного наказания.
Конечно, Хахалин был уволен из банка и уехал из Саратова в Закавказье, где около Батума занялся разведением субтропических растений. После смерти Степашкина и выбора на его место П. И. Шиловцева в 1909 г. Хахалин хотел вернуться в Саратов с целью опять поступить в Городской банк, но эти его попытки не увенчались успехом, и он покинул Саратов навсегда.
Дело Хахалина было одним из первых, в решении которого в качестве городского головы А. О. Немировский принимал участие сословным представителем. Если верить проникшим из совещательной комнаты слухам, Немировский настаивал на обвинении Хахалина, но остался в меньшинстве.