Мимозы для Розы

Мордвинцева Екатерина

— Ты права, — сказал он. — Я не сдамся. Никогда.

Я подошла, взяла его за руку, повела к кровати.

— Я хочу, — сказала я. — Не потому, что должна. Не потому, что боюсь потерять. Потому что я хочу быть с тобой. По-настоящему. Без страха. Без сомнений.

— Ты уверена?

— Я никогда не была ни в чем так уверена.

Мы лежали в темноте, и я чувствовала его дыхание на своей щеке, его руки на своей талии, его сердце, которое билось в унисон с моим. В комнате было тихо, только часы тикали на стене,

да ветер шумел за окном.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила я.

— О чем?

— О том, чего ты боишься.

Он помолчал. Я чувствовала, как его дыхание становится глубже, как напряжение возвращается в плечи.

— Я боюсь, что ты никогда не полюбишь меня так же сильно, как я люблю тебя, — сказал он наконец.

Я повернулась к нему, посмотрела в глаза. В темноте они казались черными, но я знала, что они серые, как море в непогоду.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что я люблю тебя семь лет. Это долгий срок. Моя любовь успела вырасти, укорениться, стать частью меня. А твоя… твоя только начинается. Я боюсь, что она не успеет догнать мою. Что я всегда буду любить сильнее, а ты — меньше. Что однажды ты поймешь, что я люблю тебя больше, чем ты меня, и это тебя испугает. Или утомит.

— Ты боишься, что я уйду, потому что ты любишь слишком сильно?

— Да, — сказал он. — Звучит глупо, да?

— Нет, — я провела пальцами по его щеке. — Не глупо. Я понимаю.

— Понимаешь?

— Я тоже боялась. Что я растворюсь в чужой жизни. Что перестану быть собой. Что стану просто приложением к кому-то.

— Это не про меня, — сказал он. — Я не хочу, чтобы ты растворялась. Я хочу, чтобы ты росла. Чтобы ты была собой. Чтобы ты была счастлива.

— Я знаю. Но страх остается. Он не уходит от того, что я знаю. Он уходит от того, что я вижу. Каждый день. Каждый твой взгляд. Каждое твое слово. Ты не хочешь владеть мной. Ты хочешь быть со мной. Это разные вещи.

— Какие?

— Владеть — значит иметь право. Быть — значит выбирать каждый день. Игорь хотел владеть. Он считал, что имеет право. На мое время, на мое тело, на мою жизнь. А ты… ты просто выбираешь меня. Каждый день. Даже когда я сомневаюсь. Даже когда я боюсь. Даже когда я не выбираю тебя в ответ.

— Ты выбираешь, — сказал он. — Каждый раз, когда остаешься. Каждый раз, когда смотришь на меня. Каждый раз, когда говоришь «я люблю тебя». Это и есть выбор.

Я прижалась к нему, чувствуя, как его руки обнимают меня, как его дыхание становится ровнее.

— Давай договоримся, — сказала я.

— О чем?

— Быть честными. Всегда. Даже когда страшно. Даже когда больно. Даже когда кажется, что правда может разрушить все. Я не хочу лжи. Не хочу недомолвок. Не хочу делать вид, что все хорошо, когда внутри все кипит.

— Я согласен, — сказал он. — Честность. Всегда.

— Ты не будешь молчать, если тебе больно?

— Не буду.

— Ты не будешь делать вид, что все в порядке, если это не так?

— Не буду.

— Ты не будешь терпеть, чтобы не ранить меня?

— Не буду, —

он помолчал. — А ты? Ты не будешь убегать, когда станет страшно?

— Не буду.

— Ты не будешь закрываться, когда тебе нужна помощь?

— Не буду.

— Ты не будешь делать вид, что ты сильная, когда тебе нужна поддержка?

— Не буду, — я улыбнулась в темноте. — Это наш договор?

— Это наш договор, — сказал он. — Личный. Только для нас.

— И что будет, если кто-то нарушит?

— Тогда второй напомнит. И мы начнем сначала.

— Начнем сначала?

— Да. Каждый день мы будем начинать сначала. Без обид, без упреков, без прошлого. Только сегодня. Только мы.

Я лежала в его руках и чувствовала, как что-то во мне заживает. Не сразу, не полностью, но заживает. Та трещина, которая была во мне с того дня, когда я нашла переписку Игоря. Та пустота, которая образовалась, когда я уходила с вокзала в неизвестность. Те стены, которые я строила вокруг себя, чтобы не чувствовать боли. Они рушились. Не с грохотом, не с треском — тихо, как тает лед весной. И на их месте появлялось что-то новое. Нежное, хрупкое, но живое.

— Алексей, — сказала я.

— Да?

— Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь полюбить тебя так же сильно, как ты любишь меня. Я не знаю, смогу ли я отдать столько же, сколько ты отдал. Но я обещаю, что буду стараться. Каждый день. Без страха. Без сомнений.

— Этого достаточно, — сказал он. — Более чем.

— А тебе не обидно? Что я даю меньше, чем получаю?

— Любовь — это не соревнование, — сказал он. — Не нужно считать, кто больше отдал, кто больше получил. Любовь — это когда ты радуешься тому, что другой счастлив. А я счастлив. Рядом с тобой. Каждую минуту.

Я закрыла глаза. Слезы текли по щекам, но я не вытирала их. Они были не от боли — от того, что меня наконец видели. По-настоящему. Со всеми страхами, сомнениями, трещинами. И не отвернулись.

— Ты плачешь? — спросил он, чувствуя влагу на своей груди.

— Немного.

— От чего?

— От счастья, — сказала я. — Кажется.

Он обнял меня крепче, и я чувствовала, как его губы касаются моей макушки.

— Это только начало, — сказал он. — Будет еще много слез. И смеха. И страха. И радости. Но мы справимся. Потому что мы вместе.

— Вместе, — повторила я.

Мы лежали в темноте, и я чувствовала, как его дыхание становится глубже, как руки расслабляются, как сердце бьется ровнее. Он засыпал. Я смотрела на его лицо, освещенное светом уличных фонарей, и думала о том, что семь лет он ждал. Семь лет он хранил в себе это чувство, не давая ему угаснуть. Семь лет он рисовал дома, в которых мы могли бы жить. Семь лет он надеялся.

А я? Я семь лет прожила в тени человека, который не видел меня. Который использовал, как вещь. Который выбросил, когда надоело. А потом я убежала. Строила стены. Боялась. Ждала, что кто-то придет и сломает их. Но пришел он. И не стал ломать. Он просто стоял у стены и ждал. Пока я сама не открыла дверь.