Мимозы для Розы
Шрифт:
Я закрыла мастерскую, повесила табличку «Закрыто по семейным обстоятельствам». Семейным. Я написала это не думая, а потом посмотрела на слово и поняла, что оно уже не кажется мне чужим.
Я взяла такси до его дома. По дороге зашла в аптеку — купила бинты, мазь, пластыри. Потом зашла в пекарню, взяла свежего хлеба, сыра, фруктов. Я не знала, завтракал ли он сегодня, но догадывалась, что нет.
Квартира находилась на последнем этаже старого дома. Я поднялась
— Алексей, это я. Открой.
Щелкнул замок, дверь открылась. Он стоял на пороге, и я увидела его таким, каким не видела никогда. Не тем спокойным, уверенным архитектором, который чертит планы и знает, как сделать мир красивее. Не тем терпеливым мужчиной, который ждал семь лет и не терял надежды. Он был просто человеком. Уставшим, растерянным, с разбитой рукой и красными глазами, как будто он не спал всю ночь.
— Роза, — сказал он. — Ты не должна была…
— Замолчи, — сказала я. — Я пришла. Не выгоняй меня.
Он отступил, пропуская меня. Я вошла и огляделась. Квартира была в том же порядке, что и в прошлый раз, но я чувствовала, что он не спал. Диван был смят, на столике стояла остывшая чашка чая, на полу — развернутый чертеж. Я подошла, посмотрела. Это был план моей мастерской. Аккуратные линии, размеры, пометки на полях. Он работал над ним ночью. После того как ударил брата. После того как сказал, что его семья — это я. Он сидел и чертил план моего будущего.
— Ты работал? — спросила я.
— Не мог уснуть, — сказал он. — Думал.
— О чем?
— О тебе. О нем. О том, что я сделал. О том, что я не должен был этого делать.
Я подошла к нему, взяла его здоровую руку.
— Сядь, — сказала я. — Дай посмотреть.
Он сел на диван, я села рядом, взяла его разбитую руку. Платок, которым я перевязала ее вчера, пропитался кровью и стал жестким. Я осторожно размотала его. Костяшки были сбиты, на пальцах — ссадины, кожа лоснилась от мази, которую он, видимо, пытался нанести сам и сделал это кое-как.
— Ты не обработал нормально, — сказала я.
— Не мог. Левой рукой неудобно.
— Надо было позвонить мне.
— Я не хотел, чтобы ты видела.
— Что?
— Меня таким. Злым. Жестоким.
Я подняла глаза. Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, чего я раньше не видела. Не нежность, не терпение, не любовь — хотя все это тоже было. Страх. Настоящий, глубокий страх. Он боялся, что я увижу в нем Игоря. Он боялся, что я отвернусь.
— Ты не жестокий, — сказала я.
— Я ударил его. Я хотел сделать больно. Я хотел, чтобы он страдал. Это жестокость.
— Это гнев. У тебя есть право на гнев. Он оскорбил меня. Он назвал меня… — Я не могла повторить это слово. Оно застревало в горле. — Он пришел и хотел
— Я мог бы сказать словами.
— Ты говорил. Он не слышал. Он никогда не слышал.
Я открыла аптечку, достала перекись водорода. Он поморщился, когда я начала обрабатывать ссадины, но не отдернул руку.
— Ты боишься, что я посмотрю на тебя и увижу его, — сказала я. — Да?
Он молчал. Я смотрела на его лицо — бледное, напряженное, с темными кругами под глазами.
— Я не вижу его, — сказала я. — Я вижу тебя. Человека, который ждал меня семь лет. Который искал год. Который переехал в мой город, чтобы быть рядом. Который строит для меня мастерскую. Который ударил брата, защищая меня, и теперь боится, что я его разлюблю.
— Я боюсь, — сказал он. — Я боюсь больше, чем когда-либо.
— Чего?
— Что ты уйдешь. Что ты решишь, что я такой же. Что ты не захочешь иметь ничего общего с нашей семьей. С ним. Со мной.
Я отложила вату, взяла его лицо в ладони.
— Посмотри на меня, — сказала я. — Я здесь. Я не ушла. Я не уйду. Я люблю тебя.
— Даже после того, что я сделал?
— Даже после. Особенно после. Потому что теперь я знаю, что ты готов защищать. Не себя — меня. Это дорогого стоит.
Он закрыл глаза. Я чувствовала, как его дыхание становится ровнее, как напряжение уходит из плеч. Он был сильным. Он всегда был сильным. Но сейчас, в этот момент, он позволил себе быть слабым. Со мной.
— Ты не похож на него, — сказала я. — Я говорила тебе. Я скажу еще раз. Ты не похож. Игорь разрушал мое спокойствие. Он делал это постоянно — словами, взглядами, своим равнодушием. Он заставлял меня сомневаться в себе, в своей ценности, в своем праве на счастье. Он строил стены вокруг меня, а потом уходил, и я оставалась в клетке.
Я взяла его руку, начала аккуратно накладывать мазь.
— А ты, — продолжала я, — ты строишь. Не стены. Пространство. Где я могу быть собой. Где мне не нужно бояться. Где я могу расти. Ты не разрушаешь — ты создаешь. Это главное отличие.
Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах тает страх.
— Я боюсь, что однажды я не сдержусь, — сказал он. — Что я стану таким, как он. Что во мне есть что-то от него. Мы же братья. Одна кровь.
— Кровь не определяет, кто ты, — сказала я. — Ты сам себя определяешь. Каждый день. Каждым выбором. Ты выбрал меня. Ты выбрал ждать, а не требовать. Ты выбрал строить, а не ломать. Ты выбрал любовь, а не собственность. Это и есть ты. Не кровь.
Я закончила перевязывать его руку. Получилось аккуратно — я научилась этому на цветах. Стебли, ленты, бинты — в этом было что-то общее. Умение обращаться с хрупким.