Мимозы для Розы

Мордвинцева Екатерина

— Тебе пора? — спросил он, когда часы на церкви пробили десять.

Я посмотрела на него. В свете гирлянд его лицо было мягким, почти нереальным. Он не давил, не намекал, просто спросил, готов ли я отпустить? Или он хотел, чтобы я осталась? В его глазах было и то, и другое. Желание и терпение. Любовь и уважение.

— Нет, — сказала я. — Не пора.

Он не спросил, что это значит. Не уточнил, надолго ли я остаюсь. Просто кивнул и сжал мою руку чуть сильнее.

Мы зашли в комнату. Я стояла посреди его маленькой квартиры, не зная, что делать

дальше. Впервые за долгое время я чувствовала растерянность не от страха, а от того, что происходило между нами. Это было новое. Это было настоящее.

— Хочешь чаю? — спросил он.

Я рассмеялась. Негромко, но свободно.

— Ты всегда предлагаешь чай, когда не знаешь, что сказать?

— Я всегда предлагаю чай, когда хочу, чтобы человек остался, — сказал он. — Чай означает, что время не закончилось.

— А что означает вино?

— Вино означает, что я нервничаю.

— Ты нервничаешь?

— Очень, — сказал он. — Я не хочу ошибиться. Не хочу сделать что-то не так. Не хочу, чтобы тебе было неловко или страшно.

Я подошла к нему, взяла его руки в свои. Здоровую и ту, что была перевязана. Прижалась щекой к его груди, чувствуя, как бьется сердце.

— Мне не страшно, — сказала я. — Немного. Но не страшно.

— А что?

— Волнение, — я подняла голову, посмотрела на него. — Я не знаю, как это. Быть с кем-то. По-настоящему. После всего.

— Я тоже не знаю, — сказал он. — Я никогда не был с кем-то по-настоящему. Только с тобой. В мыслях. В чертежах. В снах.

— Семь лет?

— Семь лет.

Я смотрела на него, и в голове не укладывалось, как можно любить человека семь лет, не будучи с ним, не имея надежды, не получая ничего взамен. Как можно хранить в себе это чувство, не давая ему угаснуть, не позволяя себе забыть.

— Как ты не сошел с ума? — спросила я.

— А я и сошел, — он усмехнулся. — Ты видела мою квартиру? Я переехал в город, где живет женщина, которая меня не знает. Я присылаю ей цветы без подписи. Я рисую дом, в котором мы будем жить, хотя она даже не смотрит в мою сторону. Это нормально?

— Ненормально, — сказала я. — Но красиво.

— Красиво? — он удивился.

— Да. Твоя любовь — она красивая. Не страшная, не навязчивая, не требовательная. Она просто есть. Как свет. Как воздух.

Он обнял меня, и я чувствовала, как его дыхание становится глубже, спокойнее.

— Я боялся, что ты сочтешь это одержимостью, — сказал он. — Что ты испугаешься.

— Я испугалась, — призналась я. — Вначале. Когда пришла открытка на восьмое марта. Одно слово — «нашелся». Я не знала, что это значит. Я думала, что меня нашли те, от кого я бежала.

— А потом?

— Потом я поняла, что это ты. И испугалась еще больше. Потому что если это ты — значит, я не могу спрятаться. Значит, кто-то меня видит. По-настоящему. А я не привыкла, чтобы меня видели.

— А как привыкла?

— Быть невидимкой, — сказала я. — Быть фоном. Быть той, кого можно не замечать. С Игорем я была именно такой. Вещью на полке. Ее

видят, когда нужно показать гостям. А в остальное время она просто стоит, покрывается пылью, и никто не вспоминает.

— Ты не вещь, — его голос стал твердым. — Ты никогда не была вещью.

— Я знаю. Теперь знаю.

Мы стояли посреди комнаты, обнявшись, и я чувствовала, как время замедляется, как мир за окном перестает существовать. Остались только мы. Только этот момент. Только его руки на моей спине, его дыхание в моих волосах, его сердце, которое билось в унисон с моим.

— Пойдем, — сказал он. — Я покажу тебе кое-что.

Он взял меня за руку и повел в спальню. Я шла за ним, чувствуя, как волнение сменяется спокойствием. Я не знала, что он хочет показать, но знала, что мне не страшно.

Спальня была маленькой, как и вся квартира. Кровать, тумбочка, настольная лампа с теплым светом. И стена. Вся стена была покрыта рисунками.

Я подошла ближе. Это были чертежи, наброски, эскизы. Дома, сады, комнаты. И в каждом из них — я. Не портреты — я была частью пространства. Вот я сижу на террасе с чашкой чая. Вот я работаю в мастерской, окруженная цветами. Вот я стою у окна, и солнце освещает мое лицо. Вот мы вместе — на крыше, на берегу, в саду.

— Это все ты? — спросила я.

— Это все мы, — сказал он. — То, что я рисовал, когда не мог спать. То, что хотел построить. Для нас.

Я провела пальцами по бумаге. Она была шершавой, хранила следы карандаша, ластика, бессонных ночей. Я чувствовала каждую линию, каждый штрих. В них была его душа.

— Ты рисовал это, когда искал меня?

— Да. И до того. И после. Всегда.

— Сколько?

— Сотни. Может быть, тысячи. Я не считал.

Я повернулась к нему. Он стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на меня с той тихой, спокойной любовью, которая была только его.

— Ты сумасшедший, — сказала я.

— Ты уже говорила.

— Я повторю. Ты сумасшедший. И я, кажется, тоже схожу с ума.

— Это плохо?

— Не знаю, — я подошла к нему. — Но мне нравится.

Он улыбнулся. Я улыбнулась в ответ.

Мы стояли в дверях спальни, разделенные шагом, и я чувствовала, как этот шаг становится меньше, тоньше, прозрачнее.

— Роза, — сказал он. — Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной. Если ты не готова — мы можем просто лечь и спать. Или пойти на кухню, пить чай и говорить до утра. Я не требую ничего.

— Я знаю, — сказала я. — Ты никогда не требуешь.

— Я хочу, чтобы ты была уверена. Чтобы ты не делала этого, потому что думаешь, что должна. Или потому что боишься меня потерять, если откажешь.

— Я не боюсь тебя потерять, — сказала я. — Я знаю, что ты не уйдешь.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что ты ждал семь лет. Ты можешь подождать еще одну ночь. Или сто. Ты не из тех, кто сдается.

Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах что-то меняется. Нежность, благодарность, что-то еще, чему я не могла дать имя.