Милое чудовище
Шрифт:
Следовательша заморгала белесыми ресницами, которые не спасало даже немалое количество краски.
— И в то время, когда вы проходили по коридору за сценой, вам так никто и не попался?
— Ни одной живой души! Только голоса со всех сторон, как в сюрреалистическом фильме. Это уже когда Вика закричала, манекенщицы мне вслед каблуками зацокали, как кобылы копытами. Надо было их видеть: одни раздеты, другие одеты, но так, что это совершенно незаметно…
От взора наблюдательной Муры не ускользнуло, что Следовательша прикусила нижнюю губу, чтобы не рассмеяться. Как же, как же, она ведь при исполнении!
Когда вопросы наконец иссякли. Мура поинтересовалась
— Все в целости-сохранности, — заверила ее следовательша, — только находится не у нас, а в региональном Управлении по борьбе с организованной преступностью.
Бурная радость Муры просто не знала предела.
— Если бы не эти ваши вещи, мы бы вас просто не нашли, — пояснила следовательша и вкратце пересказала историю их поисков.
— А Маруська, Маруська как?
— Это кто еще? — опешила следовательша.
— Моя черепаха, — пояснила Мура. — Представляю, какой она пережила стресс! Скажите, а в этом вашем региональном управлении ее хотя бы кормили?
— Честно говоря, я не в курсе… — пробормотала следовательша и неожиданно сказала:
— У меня есть к вам небольшая просьба… — и перед Мурой возник глянцевый, ласкающий взгляд переплет «Поцелуя на прощание».
Мура сразу же почувствовала себя в родной стихии и с готовностью вооружилась ручкой. Идиллию нарушил возникший на горизонте Рогов, который просто превратился в соляной столб при виде происходящего в его кабинете разврата. Мура размашисто черкнула дежурное пожелание на титульном листе своего последнего романа, после чего высказала горячее желание немедленно воссоединиться со своими вещичками в виде ноутбука, диктофона и черепахи Маруськи.
К семи вечера Мура все-таки добралась до дома, но, прежде чем это случилось, ей пришлось пережить массу новых неприятностей, как то: еще один допрос в том самом управлении, где находились ее вещи, хамское поведение следователя Рогова и куча всевозможных протоколов, которые ее заставили подписать. Неудивительно, что, попав наконец в свою квартиру, она растрогалась, как усталый пилигрим, после долгих странствий вернувшийся на родину предков. Растрогалась до такой степени, что готова была расцеловать все вокруг себя, включая стены и домашнюю утварь.
Потом прошла на кухню, достала из холодильника морковь и скоренько нашинковала ее Маруське на ужин. Бедное животное ужасно изголодалось в застенках РУОПа, можно сказать, от него один панцирь остался! После чего Мура позаботилась о собственном желудке, в котором со вчерашнего дня ничего не было, если не считать апельсинового сока со снотворным. Еще неизвестно, как все это вообще отразится на ее драгоценном здоровье. А спустя пятнадцать минут ее сморил крепкий сон без сновидений, оборвавшийся неожиданным телефонным звонком.
— Да? — Мура судорожно сорвала с рычага трубку и скосила взгляд на стенные часы, которые показывали половину десятого, только непонятно чего: утра или вечера. Сама Мура почему-то больше склонялась к первой версии.
— Большое спасибо, — сказала трубка голосом Тамары.
— Пожалуйста, — механически ответила Мура и спросила:
— А за что?
— А за то, что ты на меня милицию натравила. На меня, Викулю и Кирку!
— Постой, постой, — возразила Мура, которой сильно не понравились Тамарины интонации, но Тамара не желала останавливаться на достигнутом.
— Это называется по-дружески, да? Это теперь так называется? — Тамара присовокупила не очень печатное выражение и бросила трубку.
Мура
— Вот ведь, — подумала она, — такого матерого преступника изловила, а радоваться совершенно не хочется.
Да уж, не очень-то порадуешься, когда даже самые близкие люди тебя не понимают. Погоревав и повздыхав, она нашла только одно приемлемое утешение: такова судьба всех непризнанных гениев. Ничего, ничего, они еще пожалеют. Они еще хватятся, да будет поздно. Еще напишут в своих мемуарах: «Ах, как мы были слепы!» Мура попыталась представить себе Викулю и Тамару пишущими мемуары, но даже ее богатого воображения на это не хватило.
Решительно покончив с меланхолией, она выключила телефон и вплотную занялась своим новым романом. А здесь нужно было наверстывать время, потраченное на поимку особо опасных преступников. Приникнув к экрану компьютера, она открыла нужный файл и погрузилась в дорогой ее сердцу мир вымысла, где она легко управляла судьбами своих героев, нимало не заботясь, что кто-нибудь ее не так поймет. Иногда она даже склонялась к тому, чтобы считать реальной жизнь, зашифрованную в килобайтах, а вовсе не ту, что нахально шуршала под окном аляповатым кустом сирени. Похоже, с ней солидаризировались и ее читательницы-почитательницы, предпочитающие виртуозную выдумку скучной реальности. Они страдали и плакали с Муриными героинями и страстно желали дерзких и мускулистых героев-любовников, синтезированных Мурой по методу искусственного белка и особенно выигрывающих на фоне маловыразительных натуральных особей. А чему тут удивляться, если Мурины мужчины, даже будучи завзятыми сердцеедами, не задумываясь, рисковали жизнью ради Муриных же героинь и бросали к их ногам целые миры, в то время как те, которых можно каждый день наблюдать в действительности, сроду места в трамвае не уступят!
Едва Мура коснулась клавиатуры компьютера, как ее охватило состояние творческого экстаза. Буквы выскакивали из-под ее пальцев, как живые, и тут же складывались в нужные слова, а слова выстраивались по ранжиру, будто войска на параде… Мура повелевала ими, упиваясь своей абсолютной властью, торжествовала и ликовала. Эта империя вся, без остатка, принадлежала и подчинялась ей и трепетала от одного ее царственного взгляда. Однако порыв вдохновения продолжался недолго, приблизительно на пятом килобайте Мура почувствовала: что-то ей мешает. Она закрыла глаза, сосредоточилась, и перед ней возникла странная картинка: длинный пустой коридор, в конце которого… Что же там в конце? Там кусок материи, точнее, край пестрого платья, какими уже три года торгуют на всех барахолках от Калининграда до Владивостока, — дешевый турецкий ширпотреб. И этот край пестрого платья, мелькнув, исчезает за углом. Где она это видела? Где, где! Там, за кулисами!