Миллионщик
Шрифт:
— Прекрасно. Он сейчас здесь? — поинтересовался я.
— Селищев? Да!
— А можете вы устроить, чтобы в голубой курительной сейчас не было посторонних, а в соседнюю комнату надо провести князя Оболенского с господами!
— О, нет ничего проще! — тут же усмехнулся Евграф Капитонович.
— Отлично! Тогда в нужное время пусть лакей позовет Селищева на встречу со мной! — предупредил я.
Князь тем временем отправился на поиски сенатора Глебова и генерала Арсеньева. Оболенский нашел их в хитросплетении комнат и залов и, обнаружив сидящими
Я же, выждав несколько минут, направился в курительную. К сожалению, она была не пуста. Выбрав кресло возле закрытых дверей в другую комнату, я опустился в них и стал ждать условного сигнала.
Наконец в двери тихонько постучали — это означало, что Оболенский и наши свидетели заняли стратегическую позицию с той стороны. Я выглянул из курительной и подозвал швейцара, принимавшего плащи у лестницы.
— Любезный! Позови сюда Аристарха Ильича! Скажи, что это господин Тарановский желают переговорить с ним по известному ему делу.
Вскоре Аристарх Ильич Селищев спустился вниз.
— Мосье Тарановский? У нас кажется, назначена встреча в ресторане «Яр»? Вы решили не ожидать вечера?
— Именно так. Пройдемте сюда, чтобы переговорить без помех! — радушно пригласил я, увлекая его к креслам, поставленным у закрытых дверей в соседнюю залу. — Что будете курить? Вот, пожалуйте, табак с Ямайки!
Селищев опустился в глубокое кресло, нервно теребя в руках нераскуренную сигару. Он тщетно пытался изобразить на лице надменную скуку, но бегающие глазки выдавали его волнение.
— Итак, сударь, как я понимаю, вы желаете сделать мне какое-то предложение? — немного торжественным тоном начал он.
Я сел напротив и, нарочно не понижая голоса, произнес:
— О да, предмет для обсуждения у нас есть. И предмет сей весьма увесист. — Тут я усмехнулся. — Мы говорили про сто тысяч рублей серебром, если я не ошибаюсь?
Я произнес эту фразу достаточно громко, чтобы ее услышали за дверьми.
Селищев побагровел.
— Тише! — прошипел он. — Вы с ума сошли? Зачем об этом кричать во весь голос?!
— А почему нет? — Я пожал плечами. — Мы ведь с вами обсуждаем деловую сделку. Вы продаете, я покупаю. Что в этом такого? Или вы стыдитесь своего товара?
— Я ничего не продаю! — Селищев из багрового стал синим, голос его сорвался на визг.
Черт! Да он пошел в отказ! А у меня там за дверьми сенатор с генералом! Так они, пожалуй, решат, что я клоун, пытающийся оговорить честного дворянина!
— Простите? — Я с деланым удивлением поднял брови. — А как же наше вчерашнее милое общение? Вы ведь ясно дали понять, что за сто тысяч готовы «уладить» дело с имением Левицких. То есть, попросту говоря, предать интересы сирот, опекуном которых являетесь, и продать решение суда тому, кто больше заплатит.
Несколько господ за соседними столиками отложили сигары и уже с нескрываемым интересом слушали наш разговор. Селищев это заметил
— Это клевета! Гнусная, подлая клевета! — зашипел он, пытаясь говорить тише, но от волнения его голос только окреп. — Я честный опекун! Я защищаю интересы несчастных детей!
— Защищаете? — расхохотался я. — Это так вы их защищаете, выставляя их родовое гнездо на торги и требуя взятку?
За дверью в малую гостиную послышался шорох. Наши «свидетели» явно были на месте. Спектакль вступал в свою решающую фазу!
— Послушайте, Тарановский, или как вас там, — Селищев перешел на угрожающий шепот, наклонившись ко мне, — не играйте с огнем. Вы не знаете, с кем связались. За этим делом стоят очень серьезные люди!
— Я тоже серьезный человек, Аристарх Ильич. И мои доверители не любят, когда их водят за нос, — решил я дожать его, используя свою легенду. — Они готов заплатить, но не сто тысяч. Это, знаете ли, форменный грабеж. Я предлагаю вам пятьдесят. Пятьдесят тысяч серебром. Прямо сейчас. И вы завтра же улаживаете все дела и прекращаете эту комедию!
— Пятьдесят?! — взвизгнул Селищев, забыв об осторожности и вскакивая с кресла. Его лицо пошло багровыми пятнами. — Да вы смеетесь надо мной?! Французы дают восемьдесят! А, по слухам, полученным из очень достоверных источников, реальная цена этой земли кратно выше! И вы после этого ожидаете, чтоб я из-за ваших сибирских чаев и кяхтинских купчих упустил свою выгоду? Нет, сударь, не на того напали! Сто тысяч, и ни копейкой меньше! Или я сегодня же даю согласие господину Мезенцеву! И пусть эти чертовы сироты благодарят Бога за то, что я выхлопотал для них хотя бы пять тысяч отступных!
И в этот момент дверь из малой гостиной, которую Селищев в пылу спора счел надежным прикрытием, с шумом распахнулась. На пороге стояли князь Оболенский, сенатор Глебов и генерал Арсеньев. Их лица были суровы: похоже. им все уже было ясно.
— Что здесь происходит, господа? — ледяным тоном спросил сенатор, и его голос прозвучал в наступившей тишине, как удар молота по наковальне. — Аристарх Ильич, что это за торг вы тут устроили? Какими сиротами вы приторговываете, позвольте узнать?
Селищев замер, как соляной столб. Его лицо стало белее мела, он смотрел на вошедших, открывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба, но не мог произнести ни слова. Какое-то время страх в нем боролся с наглостью, и последняя, очевидно, подстегнутая выпитым с утра коньяком, взяла верх.
— А вам какое дело, господа? — процедил он, пытаясь вернуть себе самообладание и напуская на себя вызывающий вид. — Это частный разговор.
— Частный разговор? — пророкотал генерал Арсеньев, медленно подходя к нашему столу. Его массивная фигура отбрасывала на Селищева огромную тень. — Торговать судьбой детей-сирот, детей покойного офицера, генера-аншефа, под чьим командованием я начинал служить, — это вы называете «частным разговором»? Значит, сто тысяч за предательство? Сто тысяч за свою честь? Весьма по-божески, Аристарх Ильич. Весьма по-христиански.