Миледи и притворщик
Шрифт:
– А они вправду высасывают кровь?
– Моего коня ночью покусали, – кивнул Шанти, – но всё обошлось.
– А летучий шакал, он кусается?
– Нет, ты же видишь, он только верещит от радости, когда находит фрукты.
Ясно, опасности нет. А то я уже была готова прислушаться к совету девушек и принять защитные меры от страшных лесных зверей.
Ночлег мы устроили на поляне под развесистой крышей из густых ветвей. Я лакомилась подаренными фруктами, Шанти варил для своего пса кашу, разговаривал с ним и, кажется, обещал подстрелить
– Почему ты всегда говоришь с ним по тромски? – наконец решилась я спросить.
– Чтобы другие нас не поняли. В Старом Сарпале не жалуют собак. Их называют грязными животными, считают глупыми и злобными, бьют, не пускают на базары и в дома. Люди не поймут, если я буду говорить с Гро как с человеком. Поэтому я говорю по-тромски. Кто-то принимает мои слова за заклинания, которыми я подчиняю себе волю собаки, кто-то считает, что я владею тайным звериным языком. Люди сторонятся непонятного. Зато Гро меня понимает. Просто ответить не может.
– А может, тебе просто не с кем поговорить по-тромски? – осторожно спросила я. – Ты ведь скучаешь, по тем временам, когда… когда жизнь в Фариязе была другой?
Вообще-то, я собиралась спросить про те времена, когда отец Шанти был рядом с ним, но постеснялась лезть так глубоко в душу.
– Да, – с едва уловимой грустью ответил он, – порой тромской речи очень не хватает.
Всё, больше разговорить его у меня не получилось. Про попытки соблазнения я и вовсе позабыла. Ночью стояла такая неимоверная духота, что не было сил и желания даже нормально поесть, не то что заняться развратом.
После ужина Шанти продолжал жечь костёр, благо веток вокруг было много. Я же попыталась лечь спать, но вскоре проснулась от истошных криков. Они неслись отовсюду: сверху, сбоку, рядом, вдалеке. Весь лес вопил, ухал, свистел, стонал. Птицы, обезьяны и непонятно какие ещё звери разом словно сошли с ума.
– Лес оживает, – поддерживая огонь в костре, улыбнулся мне Шанти, – звери радуются лунной ночи.
А уж как я "рада". Нет, волчий вой в горах был не так ужасен, как эта вакханалия.
Всё же мне удалось ненадолго уснуть, а когда я спросонья приоткрыла глаза, то увидела, как на меня таращатся два светящихся фонаря. Я вскрикнула и отпрянула назад, ближе к костру. Нечто маленькое и лохматое взвизгнуло и отскочило в тёмные заросли леса.
– Ну вот, испугала руконожку, – позёвывая у костра, сказал мне Шанти и устало улыбнулся. – Она ведь пришла на тебя из любопытства посмотреть, а ты была с ней так неласкова.
Что это за руконожка, как она выглядит и насколько опасна, я спрашивать не стала. Я просто поднялась, пересела к костру и сказала Шанти, чтобы ложился спать, а я подежурю.
Остаток ночи я с подозрением вслушивалась в каждый шорох, всматривалась в тени лопухов и ветвей. Если Шанти решил жечь костёр всю ночь, значит, в лесу живёт кто-то большой и опасный, кого отпугнуть может лишь огонь.
На моё счастье, никто в эту
Духота, тучи насекомых изводили и отнимали последние силы. Меня даже не обрадовала нежданная находка в лесу, после того, как мы вылезли из топи.
Опутанный лианой и корнями дерева каменный идол в человеческий рост едва виднелся в сочной листве. Искусно обтёсанный, он загадочно улыбался и хитро щурился.
– Наверное, это божество давно вымершей деревни, – предположил Шанти, пока я расчехляла камеру. – Если бы его почитали и сейчас, он бы не выглядел таким заброшенным.
Что ж, звучит логично. Я сделала пару снимков идола на фоне уходящей вглубь леса тропинки, и потом подумала, что не очень-то хорошо его видно, и решила срезать кинжалом пару лопухов, чтобы обнажить каменную фигуру.
Теперь идол стоял передо мной в полный рост, и я могла видеть свернувшихся вокруг его рельефных рук змей. И до чего же мерзкие эти две гадины: пасти неестественно открыты, клыки торчат, раздвоенные языки высунулись, глаза бешеные. Сумел же скульптор передать всю неприглядную суть этих рептилий.
– Наверное, этот бог охранял лес от чужаков, – предположил Шанти и пояснил, – видишь этих змей? Одна смотрит на тропу с одной стороны, другая – с противоположной. Они наблюдают, кто приходит и кто уходит. Одна пропускает, а другая жалит. Надеюсь, они не обиделись, что мы потревожили их покой.
А я-то думала, что для Шанти нет иных высших существ, кроме богини Азмигиль. А он, оказывается, и о покое других богов беспокоится. То-то мы так быстро покинули странное изваяние и отправились дальше.
Очередной привал на ночлег устроили близ реки. Было забавно наблюдать за Гро. Крики обезьян его уже не волновали, зато он не уставал подрыкивать и огрызаться на проползающих мимо ящериц.
– Шанти, а расскажи про свою семью, – предложила я, чтобы хоть как-то скоротать вечер. – Вот у меня кроме родителей никого нет. Ну, есть ещё дядя, мамин брат, и кузены с кузиной. А у тебя? Ты общаешься с родственниками или… или они сторонятся тебя?
– Из-за того, что я полукровка?
Мне даже стало неловко за своё любопытство. Вот зачем я полезла не в своё дело? Благо Шанти мои слова совсем не задели.
– Я понял, о чём ты спрашиваешь. Я видел сарпальские семьи, где детей тромцев попрекали куском пресной лепёшки, а то и вовсе выгоняли просить милостыню себе на пропитание. Но в моей семье все не так. У нас большие сады, а в садах важна каждая пара рук.
– Значит, вы всей семьёй занимаетесь сбором фруктов?
– Да, собирают мои дяди, тётя, двоюродные братья, двоюродные сёстры, троюродные дяди, троюродные братья. Есть ещё и четвероюродные, но они живут не в Фариязе.