Миледи и притворщик
Шрифт:
– Найдёшь – уйдёшь…
Ветер предательски меняется и тянет меня назад. С каждым мигом чувство покоя уступает место прежнему страху. Я теряю мужчину из виду, а горы рассыпаются на осколки и растворяются во тьме.
Лунный свет пробился через иллюминатор и дорожкой растёкся по полу. Голова гудела, но телу вернулась прежняя чувствительность. Я попыталась согнуть ноги в коленях – получилось. Пошевелила руками и ощутила, что в ладони зажат округлый камень.
Мне стоило немалых усилий, чтобы подняться и заползти на койку. Кажется, это происходит в реальном мире, мне ничего
Похоже, я провалялась на полу часов шесть, не меньше, и всё это время амулет из лавки бабушки Минж был зажат в моей руке. Что там говорила старушка об этой вещице? Она защищает от болезни и возвращает к жизни. А ещё бабушка Минж готовит опасную настойку из коры и грибов… Правда, вряд ли она добавляет в неё аконийскую полынь.
Боль в висках понемногу отступала. Я вспоминала свои видения и не могла решить, считать ли их болезненным бредом или чем-то большим. Сцена, где Леонар подмешивал в вермут своё зелье, была такой реальной. Или же эту картину мне подсказало моё воображение? Не знаю. Знаю только, что пережила самые страшные мгновения в своей жизни и чудом пришла в себя. Неужели благодаря защитному амулету? Глупо верить в такие предрассудки, но тот скорпион, что залез под рубашку… Кажется, лучше надеть амулет на шею и держать его ближе к сердцу. Вдруг он и вправду работает.
Глава 10
Утром я окончательно пришла в себя, если не считать сузившихся от недосыпа глаз. Всю ночь мне мерещились шорохи в каюте, шевеления в темноте и голоса. Я боялась заснуть и снова провалиться в бездну видений и странных образов. Воспоминание об одном из них долго не давало мне покоя.
Выйдя на палубу, я увидела Леонара. Хорош, красавец. Щека припухла и налилась синевой. Вот уж не ожидала, что я так страшна в гневе.
Завидев меня, Леонар только нахмурился и, ни слова не говоря, поспешил скрыться из виду. Какие мы обидчивые. А мог бы из вежливости поинтересоваться, как я сегодня себя чувствую.
Я подошла к поручням и осмотрелась. Кажется, воды реки стали прозрачней, меньше ила и взвеси. А вот зелени на берегу заметно поубавилось. Всё больше каменистых проплешин с жалкими кустарниками, больше скалистых возвышений. Ещё немного и пейзаж станет похож на тот, что я видела в бреду. Горы, камни, "пойдёшь – пропадёшь"... Бр-р-р, надо уже выкинуть эти галлюцинации из головы.
Рин Реншу прошёл мимо и приветственно поклонился. Так, что там вчера я видела про него в своём персональном кинофильме? Залез в мою каюту и искал какую-то записку?
Я машинально нащупала сквозь ткань рукава бусины-капсулы на кожаном браслете. Как же хорошо, что я всегда ношу украшение с собой и снимаю лишь перед сном. Правда, продиктовано это опасением случайно забыть или потерять важную вещицу. А что если эти опасения не беспочвенны?
Рин Реншу – соглядатай генерала Зиана, а генерал Зиан – тюремщик губернаторской жены… Что, если генерал всё-таки прознал о нашем с Гилелой разговоре? Кто знает, может во дворце и у стен есть уши. Тогда генерал мог поручить нашему толмачу приглядывать
Гадать можно бесконечно. Для себя я решила, что Рин Реншу вполне мог наведаться в мою каюту в ночь, когда мы с Леонаром были на празднике в Шангути. Если так, то он ничего не нашёл и теперь со спокойной душой может доложить генералу Зиану, что заезжая аконийка не угрожает семейной идиллии губернаторской четы. Вот и славно.
Деревня, в которую мы прибыли днём, выглядела удручающе. Ни намёка на воспеваемую губернатором модернизацию. Кругом деревянные, местами обмазанные глиной, хижины, окна в них маленькие и оклеены бумагой. В бумаге виднеются дыры, будто кто-то совал туда палец и подглядывал в щелочку за домочадцами.
Извивающиеся улочки как на городском рынке утопают в мусоре и грязи, по обочинам стоят кадки с отходами и навозом, вонь от них идёт умопомрачительная. Сарпальцы предусмотрительно ходят по этой свалке, именуемой улицей, в деревянных сандалиях на высокой платформе и не пачкают полы своих халатов.
Кажется, аконийцы никогда ранее не появлялись в этом месте. При виде Леонара женщины закрывали лица и бежали прятаться в свои хижины. На меня же прохожие с интересом таращились и приговаривали:
– Большая северная женщина… какая же она высокая… как северный мужчина…
Дети хвостиком следовали за мной и всё норовили потрогать мой штатив. Рин Реншу время от времени разгонял их, но через пару минут делегация любопытных ребятишек снова окружала нас.
Леонар решил последовать совету нашего толмача – сделать репортаж о жизни чахучанской деревни. Контраст с Шангути и, тем более, Синтаном здесь налицо. Ни одного аконийского строения, ни одного аконийского лица – кругом первозданный Чахучан, а мы с Леонаром просто чужеземцы, лишь по воле случая оказавшиеся здесь.
Леонар за весь день не сказал мне ни слова, даже распоряжений о съёмке не отдал. Просто потрясающий инфантилизм. У меня тоже нет никакого желания с ним общаться, но личные дрязги работе мешать не должны.
– Что мне снимать? – спросила я его прямо.
– Что хочешь, – отмахнулся от меня Леонар.
Просто замечательно. Журналисту всё равно, какие фотографии будут украшать его статью. Ну, а мне – тем более.
Рин Реншу нашёл самую смелую семью, которая согласилась пустить в свой дом северных чужаков. Разгадка смелости оказалась очень простой – отец семейства, плотник, в прошлом году был на заработках в Шангути, потому аконийцев уже видел и технических новшеств в виде моей фотокамеры не боялся.
Мне разрешили снять скудное убранство хижины: голые стены, увешанные связками лука и диких сушёных плодов, низенький столик с неприглядной утварью, жёсткие циновки и шерстяные коврики на полу. Удручающая нищета. Зато глава семьи безмерно счастлив, что когда-нибудь железная дорога пройдёт и через его деревню, и тогда он и его соседи заживут лучше прежнего.
– А что вы думаете о телеграфе? – спросил его через Рина Реншу Леонар, – если его проведут в вашу деревню, будете ли пользоваться его услугами?