Между прочим

Столыпин Валерий Олегович

Красиво уйти — тоже талант. Кто-то, расставаясь навек, умудряется остаться другом. Егор не пожелал тратить духовную энергию на ту, которая в одночасье стала бесперспективным, более того, враждебным по причине неприязни и холодности прошлым, этаким раздражающим фактором. И неважно, что причин уходить, громко хлопая дверью, не было.

— Ты ничего не понимаешь, — злобно рычал он, — у нас любовь. Наш с тобой брак — досадное недоразумение. Мне нужна была женщина, самка — без разницы какая. Лишь бы

молодая, упругая и доступная. У тебя всего этого было в избытке, но однообразие приедается. Ты меня больше не возбуждаешь.

— Зачем ты так! Это же ложь. Ты любил меня по-настоящему. Чувства невозможно изобразить, если их нет.

— Плевал я на твои доводы. Что ты понимаешь про любовь! Может, что-то такое и было у нас с тобой. Наверно я находился под гипнозом. Растаяло, улетучилось, растворилось. Власть твоих прелестей закончилась. Ты стала невкусной, пресной. Я свободен! Обсуждать с тобой, прав я или не прав, не желаю.

С каждым новым оскорблением сопротивление Антонины слабело, желание отстаивать правду иссякало.

Создавалось впечатление, что он с наслаждением её добивает.

Зачем? Оттого, что не мог простить собственной слабости, своих ошибок?

Они развелись.

Егор с помощью адвоката отвоевал квартиру (документы на неё были оформлены так, словно Егор заранее планировал этот процесс), выселил Тоню в комнату в коммуналке.

Она не сопротивлялась. Не было сил воевать. Что ещё хуже — суд оставил ему дочь. Антонина была замужем, выполняла обязанности домохозяйки, доходов не имела. Егор без труда доказал её финансовую несостоятельность.

Что чувствовал победитель — тайна за семью печатями.

Новая пассия не стремилась получить ярмо в виде свидетельства о браке. Ей хватало физической любви, подарков и прочих знаков внимания. Вести хозяйство, заниматься ребёнком любовница отказалась, да он и не настаивал.

Антонина вечерами перелистывала семейные альбомы, погружаясь с головой в атмосферу недавнего прошлого, в котором было всё, включая любовь.

Было.

Какие же они были молодые, какие красивые.

Это медовый месяц в Крыму. Кроме любви и моря им ничего не было нужно. Даже есть забывали.

А это Лебяжий остров. Кто же фотографировал? Ей казалось, они там были одни.

Доступная! Где там. Егор добивался интимного сближения больше года.

Именно там, в туристической палатке, они познали таинство соприкосновения, когда вопрос о создании семьи был решён окончательно, даже день свадьбы назначен.

Врёт он всё, злится на неспособность отказаться от соблазнов, на своё же предательство.

Ну и пусть, пусть живёт по собственным правилам. Она не такая. Этим всё сказано.

Вот они купаются голышом в горном ручье, вот путешествуют по степи на лошадях. Посиделки

у костра, песни под гитару. Лыжные прогулки, Новый Год.

Это она в новом платье в большой красный горох, которое Егор купил, когда Тоня была в родильном доме, встречает его с работы.

Вот он на беговой дорожке, тут играет в баскетбол.

Школа. Тогда всё началось. На выпускном. Первый поцелуй. Сладкий-сладкий.

Ничего, она переболеет, она сильная. Отогреется, оживёт, отсудит Юльку.

Что ни день — слёзы. Прошлое не давало дышать, рвало ткань души по живому.

Дочь она забирала к себе по субботам. Забрасывала все дела, гуляла с ребёнком (там, где была счастлива с ним, с Егором), играла, читала книжки, пыталась забыть всё плохое. Не получалось.

Незримая нить связывала с бывшим. Слово-то какое колючее — бывший.

— Может ещё вернётся, — думала она и тут же прикусывала язык.

Зачем? Дважды в одну воду не зайти. Нужно записать все воспоминания, переживания на бумаге и сжечь. Этакий ритуал освобождения.

С Яной у Егора не сладилось. Однообразие теперь приелось несостоявшейся невесте, но сначала она основательно высосала его финансовые ресурсы.

Он теперь мечтал о домашнем уюте, о сытной стряпне, глаженых рубашках. У подруги были иные представления относительно отношений мужчины и женщины: безудержный секс, шумные вечеринки, модные наряды. Ей было необходимо ощущение праздника, а Егор неожиданно понял, что устал.

На этот раз бросили его.

Антонина не раз и не два видела, как он подглядывает за ней и Юлей в парке.

Скучает.

Поделом.

Нет, она не злорадствовала. Внутри поселилось холодное равнодушие, только и всего.

Дочь ей отсуживать не пришлось. Сам привёл, сам попросил оставить у себя. Даже дал денег.

— Прости. Глупый был. Может мы это… того. Дочка у нас.

— Ты выглядишь смешным. Я привыкла жить одна. Помнишь, у Есенина — к прежнему возврата больше нет. У всего на свете есть срок годности. Любовник второй свежести. Это про тебя. Сгорел в погоне за страстью? Я не доктор, Егорушка. Справляйся со своими проблемами сам. Меня уволь.

Ничто их больше не связывало, даже скандалить было нелепо, скучно. Перед Тоней стоял чужой постаревший мужчина, который вдруг забыл, что вправе извергать обвинения и проклятия.

— Я же тебя любил, — шептал он в телефонную трубку, — мне плохо. Разве я был плохим мужем?

— Извини, не помню.

— Дрянь, какая же ты дрянь! У нас дочь.

— В том-то и дело, что помню. Не звони, не надо.

Телефонные беседы обычно заканчивались обвинениями и бранью.

Однажды (Антонина уже забыла о его существовании), Егор опять о себе напомнил. Впервые не скандалил.