Между прочим
Шрифт:
С ней (той, из такой родной оптической голограммы) он был умиротворён и спокоен, заранее зная, чего она хочет, с чем может не согласиться (Виталлий в иллюзиях, где чувствовал себя уверенно, полностью контролировал Зойкино поведение).
Он любил, но давно уже не саму жену, скорее её обожаемый призрачный облик. Ей же (бестелесному фантому) доставлял в мечтах неземное удовольствие: для этого требовалась самая малость — закрыть глаза, с головой погрузиться в нирвану, взять власть над неприглядной реальностью… точнее, немного помочь руками и… получить удовольствие.
Всё
— Прости меня Ирочка! Я не смог справиться с собой. Но когда-нибудь… подожди, родная, я к тебе вернусь.
В рассказе использованы строки стихов Василия Фёдорова.
Не поверишь — я тоже
Сначала была мимолётная, нечаянная влюблённость: игривая, внезапная, пылкая, но немного странная, чем-то неуловимо напоминающая процесс курения отсыревшей сигареты и тщетные многочисленные попытки избавиться от ужасной как бы никотиновой зависимости.
Она вспыхнула (то ли внешность девушки поразила воображение чем-то необъяснимым, то ли удивительной глубины пронзительный взгляд проник слишком глубоко в душу, или ошеломила до степени невменяемости загадочная полуулыбка; теперь причину необъяснимого интереса не вспомнить) и потухла, потому, что не сумел вовремя выдумать повод для знакомства.
Так я воспринял факт неизбежного расставания после нескольких минут ментального контакта.
Искры электрических разрядов рассыпались и продолжили несанкционированно тлеть.
Я помнил, мог воспроизвести по кадрам те несколько минут, которые беспощадно или благосклонно изменили мою жизнь навсегда.
Провидение снисходительно похлопало меня по плечу, ловко провело рокировку логических связок, выстроив события в странную последовательность, позволившую нам не только ещё раз встретиться, а сделать шаг навстречу друг другу: робкий, застенчивый, пугливый.
Мои чувства разгорались, дым выедал глаза.
Она бессовестно кокетничала, соблюдая при этом слишком значительную дистанцию.
Прежде я не замечал за собой трепетной, до степени невменяемости, впечатлительности. В отношении с девушками я не был дерзок, но беспомощным себя никогда не чувствовал, знакомился довольно легко и покорял без особенных усилий.
С Ириной всё было не так. Я бежал к ней навстречу с распростёртыми объятиями, она ловко уворачивалась, но в качестве бонуса давала хрупкую надежду на новое свидание.
Мне и этого было достаточно.
Неразделённая любовь напоминает поведение брошенной, безжалостно преданной хозяевами, потом многократно обиженной, гонимой отовсюду собаки. Она голодна, дезориентирована, обессилена, жалобно поскуливает, ни на что уже не рассчитывает (это синдром выученной беспомощности, если хотите), но не теряет надежды на помилование.
Животное не требует, безмолвно, одними глазами просит сочувствия, капельку внимания, но на настороженную мольбу не обращают внимания… или намерено делают вид, будто поглощены чем-то иным, потому, что действительно
Ирина любила побеждать в поединке взглядов, но давала повод остаться наедине, иногда приглашала в гости в вечернее время.
Она разрешала участие в лирических диалогах, не позволяя при этом приблизиться к границе интимной зоны, хотя допускала и не раз довольно странные вольности. Могла, например, не стесняясь моего внимательного взгляда переодеваться. Полуодетой бежала выключить чайник из комнаты в кухню, безжалостно распространяя вокруг интенсивные греховные импульсы. Иной раз неожиданно довольно высоко приподнимала юбку, чтобы поправить сбившийся чулок, или запросто на голубом глазу спросить, какие трусики лучше одеть, — эти или эти?
Невинная нескромность откровенно интимных снов и чрезмерная напряжённость в измученном желанием теле одолевали меня, требовали или покончить с коварной игрой раз и навсегда, или идти вабанк.
Побеждало “или”, несмотря на то, что каждый раз благосклонно разрешая к себе прикоснуться, даже порой попробовать на вкус пунцовые губы, она делала нечто, похожее на жест курильщика, раздавливающего в грязной пепельнице окурок, отчего я впадал в подобное наркотическому состояние, переходящее в романтический сплин.
Стой там, иди сюда — дезориентирующая команда, цель которой сбить с толку, парализовать, поселить растерянность.
Нет, я не плакал: во мне было слишком много мужского начала, чтобы отчаяться окончательно. Я верил в то, что Ирина меня испытывает на прочность, но непременно сдастся.
От преданного щенячьего взгляда её васильковых глаз (восторг и желание Ирина могла изобразить на пустом месте), от их возбуждающего блеска, не было спасения. Я млел, пьянея от близости, несмотря на то, что её невозможно было назвать интимной.
Через тончайшую ткань её одежд так объёмно угадывались очертания божественно многообещающего, восхитительно волнующего тела, что я ощущал её внутреннюю энергетику на расстоянии.
Сколько раз мысленно ласкал я упругую грудь, лакомился вишнёвым соком спелых губ, смело проникал под многослойные покровы, после чего кровь бешено пульсировала в каждой клеточке обезумевшего от наслаждения тела.
Увы, большую часть времени Ирина была вне зоны доступа. Где она, с кем, о чём думает и мечтает, мне было неведомо, но ментальная связь между нами ни на секунду не прерывалась.
Ирина, я в этом уверен, не была абсолютно равнодушной. Сколько раз, прикасаясь к податливым бархатистым губам, я извлекал из её груди стоны, сколько раз слышал гулкое биение уязвлённого искренними чувствами сердца.
Столь искусно притворяться немыслимо, невозможно.
Рассуждать о любви Ирочка категорически отказывалась, говорила, что не готова к обсуждению столь деликатных тем, боится поверить и вообще… но на этот раз обещала, что по приезде из командировки, то есть завтра, решит, что со всем этим делать, что сама измучилась неопределённостью.