Между прочим
Шрифт:
— Извини, Гарик, не срослось, — смотрела моя девушка глазами наивной очарованной школьницы, — прости, я же не знала, я думала, что он ушёл… насовсем. А оно вон как вышло. Не огорчайся. Хочешь, я тебе денег на такси дам?
— Опять расстаться друзьями, про запас, на всякий случай, когда одиноко, а новых впечатлений не предвидится? Бред! Хочу не видеть тебя никогда больше, чтобы забыть навсегда, стереть из памяти, как ошибку в черновике. Интересно — это который экземпляр по счёту? Ладно, о чём это я, живи счастливо!
Мне было больно,
Я, не глядя, нажал отбой: не было желания с кем-либо взаимодействовать. Хотелось раствориться без остатка в пространстве и времени, стать подобием гомеопатического средства, которое необходимо принимать каждому безнадёжно влюблённому в качестве успокоительного. Не поможет и ладно.
Звонок повторился, потом ещё раз.
Какого чёрта, не до вас! Жизнь кувырком, как та луна из названия кафе.
— Игорь, извини, наверно слишком поздно для звонка, это Дина.
— Дина, та самая пионерка, что спасла меня из когтей кровожадных копов? Как я рад тебя слышать, особенно сейчас. Я совершенно свободен. Ты сказала про свидание, не ослышался?
— Мне так одиноко, так хочется с тобой поговорить. И вовсе я не школьница. Если хочешь знать — мне двадцать три года… и ты мне понравился. Очень. Где ты сейчас?
— Улица Островского, а ты?
— Я на Семашко, двадцать третий дом, третий подъезд, седьмой этаж. С лифтом. Мама в санатории, папа на сутках. Приезжай. Мне так много нужно тебе сказать. Могу чего-нибудь вкусненькое приготовить.
— Считаешь, это нормально — приглашать в гости на ночь глядя незнакомого мужчину?
— Папа одобрил твою кандидатуру, если ты об этом. У него интуиция и опыт. Сказал, что ты надёжный.
— Тогда так поступим: одевайся, буду ждать внизу. Подъеду — позвоню.
— Куда пойдём?
— Не всё ли равно, где знакомиться? Одевайся теплее. Как же вовремя ты позвонила.
Не звони — не надо
— Светка, Светулёк, это… в самом деле ты, — ликовал Артём, схватив женщину за руки, — я так рад тебя видеть! Дай разгляжу. Похудела, расцвела. Загар ненашенский, заморский. Карибы, небось, или Греция? Зеленоглазая, сторойная. Надо же! Мне всегда казалось, что у тебя глаза серые. Сколько же лет мы не виделись? Покрутись, а… удивительная, обворожительная… прекрасная! Вот я дурак!
— Только понял? Двенадцать, Тёма, две-над-цать лет минуло. Ты изменился. Повзрослел что ли. В плечах раздался. Морщины у глаз. Рубашка белоснежная… похвальная ухоженность, уверенность во взгляде, дивный мужской аромат. Мужчина с перчиком. А руки убери… и не смотри на меня так, будто раздеваешь, словно ты питон, а я бандерлог, мечтающий стать твоим ужином. Я женщина пылкая, но скромная. Замужем, между прочим. Двух сыновей воспитываю.
— Кокетничаешь. Хвалишься или дразнишь? Могу тем же ответить. У меня
Женщина как-то странно посмотрела на своего визави, насторожилась. Кожа на её груди мгновенно приобрела пятнистый малиновый оттенок, — ты сказал Света, почему?
— А что такого? Да, мне всегда нравилось это светлое имя. Что тебя удивляет? Ладно, расслабься, чего ты на самом деле. Рад, что у тебя всё хорошо. Хорошо ведь… ты счастлива? Дети большие, взрослые?
— Ромке одиннадцать. Тёме… шесть.
— Не забыла, значит. И я… тоже… всё помню. Ты лебёдушку с руки кормила, а её кавалер… приревновал, наверно — цапнул тебя за руку и в воду уронил. Мне тоже от него досталось, пока вытаскивал. Ты стояла на берегу, обтекала… вся такая растерянная, мокрая, злая. На тебе было тонкое платье лимонного цвета, прилипшее к телу. Оно ничего-ничего не скрывало, напротив, выделяло интимные детали. Я заворожено смотрел на твою удивительную грудь…
— Вот, значит, куда ты смотрел! Никогда бы не подумала, на что ты глаз положил. Я думала — влюбился.
— Конечно, влюбился. Одно другому не мешает. Потом я привёл тебя домой. Ты целый час просидела в ванне, тихо ревела. Я слышал. Только потом до меня дошло, что стесняешься выйти, что поняла, почему я тебя так внимательно разглядывал. Тогда я постучался, предложил полотенце, мамин халат. Ты в нём была такая смешная, такая милая.
— Ты тоже выглядел забавно: корчил рожи, хохотал невпопад и болтал, болтал. Мне было неловко, хотелось убежать, но платье и волосы никак не сохли. Тогда ты предложил сушиться феном, а сам… помог… прожёчь утюгом платье.
— Я же не знал, что утюг прилипает. И потом… нашёл выход-то, согласись. В моей рубашке и джинсах ты нравилась ещё больше. А платье моя мама новое сшила.
— Да, Артём, твоя мама замечательная рукодельница, но мне домой пора. Дети, сам понимаешь, хозяйство, муж.
— Светочка, прошу тебя, давай в кафе посидим. Двенадцать лет не виделись. У меня сейчас такое настроение… такое…
— Игривое? Матч-реванш замыслил? Вижу, куда ты уставился, дырку протрёшь. Тебе жены не хватает?
— Причём здесь она, я соскучился. Ты вся такая… вроде прежняя, но совсем другая.
— Волшебная, да? Без тебя знаю, что время не красит. А мужчины до сих пор слюни пускают, от донжуанов отбоя нет. Облизываешься? Не для тебя мама ягодку растила. Чужие мы, Тёма.
— Ну, ты даёшь Светулёк.! Какая же ты мне чужая! Пять лет, тысяча девятьсот семнадцать дней мы были супругами, а сколько дней и ночей просто так целовались. Неужели ты всё забыла?
— Надо же, математик, подсчитал. Может ты меня выслеживал, готовился заранее в силки залучить? Положим, помню кой чего, в том числе некоторые пикантные подробности, но… слушай, а ты не забыл, почему мы с тобой того… развелись-то: почему, зачем?