Метро
Шрифт:
– О! Да вот же он!
Пакет все это время тихо-мирно лежал под сиденьем и только и ждал момента, когда в него положат желтую, в черных пятнышках, банановую кожуру. Ту самую, на которой постоянно поскальзываются персонажи немых комедий.
Машинист взял пакет и разогнулся. Он встряхнул хрустящий целлофан и сунул внутрь кожуру.
Затем он посмотрел вперед, на то, во что упирались плотные конусы света, и остолбенел.
Его оцепенение длилось не более секунды, но ему показалось, что он смотрит
Метрах в пятидесяти от него была стена. Отвесная стена от пола до потолка, не пускавшая дальше свет. Лучи фар и головных прожекто-ров натыкались на нее, ломались, рассыпались вдребезги и отскакивали обратно.
Машинист не сразу сообразил, что стена – это вода, бьющая из трещин в обделке.
Он ухватился за тормозной рычаг и что было сил, до упора, потянул его на себя. Резкое отрицательное ускорение вырвало его из сиденья и бросило вперед.
– А-а-аххх! – Он тщетно пытался дотянуться до рычага аварийной остановки.
Через стекло кабины машинист видел, как стена из грязной воды резко скакнула вперед, но, растратив в прыжке все силы, на мгновение замерла… и снова стала приближаться. Подкрадываться с обманчиво ленивой грацией охотящейся кошки. Медленно, но неотвратимо.
Железобетонный монолит обделки ломался. От того места, где правая стена переходила в потолочную часть, отделился огромный, полутораметровой толщины, кусок.
Кусок двигался, как в замедленном кино, подталкиваемый многими тоннами насыщенного водой песка. Огромная сила инерции влекла состав вперед, и еще большая сила крушила бетон, словно мягкий шоколад.
В какой-то момент машинист понял, что независимо от его дальнейших действий эти силы все равно встретятся. И он будет при этом. Более того, он будет как раз в месте их встречи – крошечная песчинка голубоватого мела, прилипшая к бильярдному шару, бьющему по другому шару.
Машинист закрыл лицо руками, словно это могло его спасти, и закричал от безнадежности и страха.
Он кричал недолго – до того самого момента, когда поезд на полном ходу врезался в бетонную глыбу, толкая ее перед собой и сминаясь в гармошку.
Хруст, металлический лязг, звон стекла и скрип монолита, скользившего по рельсам, слились в один протяжный звук. Этот звук наткнулся на массу песка, валившегося из огромной дыры, отразился от нее и ринулся обратно, против хода поезда, догоняя ударную волну.
Ударная волна, передаваясь через сцепки, крушила все на своем пути. Она перекашивала дверные проемы, намертво заклинивая двери, ломала хрупкие человеческие кости, сбрасывала с потолка вагонов лопающиеся плафоны; она затыкала рты вопящим и выдавливала из грудных клеток остатки воздуха; била податливые людские тела друг об друга и вышибала пол из-под ног. Она была немилосердна и не щадила никого. Слабые и беззащитные стали ее первыми жертвами.
Самым первым был, конечно, машинист.
Пройдет совсем немного времени, и ему позавидуют те, кто уцелел.
Гарин…
Второе ощущение, пришедшее сразу вслед за первым, – «нечем дышать». Гарин задвигал губами, потом челюстью, попытался крутить головой… Все получалось, кроме одного – дышать.
Его руки были по-прежнему плотно прижаты к туловищу. Гарин развернул ладони и нащупал чье-то пальто. В сознании странным образом утвердилась мысль, что невозможность дышать как-то связана с этим самым пальто.
Происходящее напоминало далекую картину из детства. Десяток мальчишек во дворе. И вдруг один из них, лукаво сверкнув глазами, кричит: «Куча мала!» – и, повалив соседа, прыгает на него сверху. На него – другой, потом – третий и четвертый и так далее, пока все не сплетаются в тугой шевелящийся клубок.
Гарину несколько раз приходилось оказываться в самом низу «кучи-малы», и он помнил, как это было страшно. Нельзя пошевелить ни рукой, ни ногой, нельзя даже закричать: «Эй, парни! Кончай! Кончай, мать вашу!» – потому что на тебе сидит десяток товарищей, и всем им ужасно весело; и чем ближе пацан к вершине кучи, тем ему веселее.
Они давят, вжимаются в тебя животами, плющат так, словно намерены заживо закатать тебя в землю.
Да, это смешно, когда ты сверху. Но нижнему в этот момент хочется плакать от отчаяния и страха, что он умирает… и ничего не может поделать.
Потом, спустя уже много лет, до Гарина дошло, что именно ради этого и устраивалась «куча мала»: не для того, чтобы верхний позабавился, ощутив свое превосходство, а для того, чтобы нижний почувствовал страх смерти; смерти, в реальность которой ни один нормальный мальчишка не верит. До тех пор, пока на нем не попрыгает «куча-мала».
Гарин напряг все мышцы и попытался сбросить с себя обладателя пальто. Под ним что-то безжизненно колыхалось. Гарин понял, что не он сегодня «нижний». Под ним еще кто-то лежит и не делает никаких попыток подняться.
Гарин продолжал барахтаться. Он задыхался, воздух отказывался входить в широко открытый рот. «Наверное, я похож на рыбу, выброшенную на берег», – подумал он.
Вслед за этой пустяковой и ненужной мыслью пришло осознание того, что еще немного – и он задохнется. В голове зазвучал тревожный сигнал: громкая трескучая сирена, сопровождавшаяся яркими вспышками красного огня.
Гарин наконец открыл глаза – все это время он почему-то лежал зажмурившись – и увидел прямо над собой посиневшее лицо мужчины.
Мужчина не двигался. Изо рта у него свисала вязкая дорожка слюны.
– Ххх-эээ! – выдавил из себя Гарин, и это все, что он мог сказать.
Голосовые связки, видите ли, не работают сами по себе. Им тоже нужен воздух.
Гарин напряг шею и попробовал ударить мужчину головой. Он почувствовал, как его изрядно поредевшие волосы коснулись блестящей дорожки слюны, но дотянуться до его лица он не смог.