Метель в преисподней

Айдарин Николай

Джон скрестил руки на груди и немного съехал по креслу, приняв позу поудобнее и прикрыв глаза. Со стороны можно было предположить, что он захотел отдохнуть пару минут, но я знал, что при этом ещё и очень внимательно слушает всё происходящее.

Я вздохнул. Ну что же, раз сказал, что помогу, то помогу, отступать уже поздно. Поехали?

— Наумов Евгений Раилевич, — чётко произнёс я. — Вам знакомо это имя?

И я тут же сконцентрировался, мысленно потянувшись к бездне в его зрачках. Подобрался к ней вплотную, ощутил толстую незримую плёнку, отгораживающую его сознание от меня. Бли-и-ин, его защита сильнее, чем у большинства. Башка будет болеть больше, ну что за невезуха!

Алкоголь жёг мой пустой

желудок (блины уже давно переварились, а шоколадка не считается!), при этом давая сил на концентрацию уставшему разуму. Мне хотелось спать, но идти баиньки было ещё рано, колыбельная ещё не прозвучала, а это значит, что мне нужно держаться. От этого сейчас зависит Джон. От этого зависит чья-то жизнь, которую я ещё не нашёл. Чем быстрее я с этим разберусь, тем быстрее смогу вернуться к делу, так что нечего ошиваться у порога.

Я представил себя тонкой иглой и с ощутимым усилием пронзил его ментальный барьер, тут же очутившись по ту сторону. Мысли немца сновали туда-сюда, я мог ухватиться за любую из них и узнать, что в ней содержится, узнать, сколько нитей незримой связи её опутывает, потянуть за каждую из них и выведать, что стоит уже за ними, познать скрытый смысл и обнаружить двойное дно, если оно только есть. Для меня было не важно, что немец думал на немецком, единственные два слова из которого я знал, были «arbeiten» и «schwein» (зато, зная только их, я могу придумать целое предложение и управлять другими людьми, заставляя их делать то, чего они не хотят). Мы все мыслим на языке, понятном только нам, человеку вовсе не обязательно оборачивать мысль в обёртку ограниченного законами лингвистики языка. Образы, вот самое подходящее тому, что я узнаю, находясь в чужой башке. Слова, запахи, мелодии, вкус, ощущения, страхи, желания, воспоминания. Образы, и не нужен ни декодер, ни словарь-переводчик.

Наумова он не знал, его имя вызвало недлинную цепочку никак не связанных с ним образов.

На всякий случай, я стал описывать Наумова:

— Квадратный седой мужчина, мускулистый, волосы зачёсаны по-военному вверх и назад. Сейчас носит под носом усы.

Надо сказать, что немец понимал русский очень неплохо, хоть и изъяснялся на нём куда хуже. Следуя моим подсказкам, он попытался воссоздать образ человека, которого я ему описал, но он был не похож, хотя и вызвал определённые ассоциации, которые я моментально обнаружил и проверил.

— Ты шпион? Ты террорист? Ты скрытый гомофоб?

— Нет, нет, найн, — на каждый вопрос отвечал он.

— Ты предан своему новому боссу?

И чуть не отшатнулся от него — мой вопрос вызвал у него бурную реакцию, в которой я одновременно прочёл негодование по поводу подобного вопроса, возмущение потому, что в нём сомневаются, и безмерное желание доказать свою преданность вплоть до того, чтобы закрыть собой от пули любого, стоит только боссу приказать. Меня словно огнём обожгло, но я вытерпел и продолжил опрос.

Наконец, выяснив всё, что требовалось, я кивнул Джону. Немец послушно ушёл, и в комнату по приглашению вошёл второй новый работник: ниже меня на голову, но толще раза в два, отчего похожий на круглую фрикадельку, обтянутую кожей, мужик примерно возраста Джона в тёмном спортивном костюме. Этот оказался русским. Я повторил все свои вопросы, и меня снова поразила преданность нового работника моего друга. Таким людям, без сомнений, можно поручить любое дело и ожидать того, что они приложат все силы на то, чтобы его выполнить.

— Ты можешь быть уверен, — сказал я, налив себе полный стакан коньяка, когда они ушли. — Лояльность с их стороны тебе обеспечена, а по остальным вопросам везде «нет», разве что толстяк, вполне очевидно, частенько думает о еде.

Джон кивнул, и его лицо довольно расплылось в улыбке.

Башка у меня просто раскалывалась, я залпом

выпил жгучий коньяк, подозрительно пахнувший чем-то солёным, и устало прикрыл глаза. Мне казалось, что мой собственный мозг поднял бунт против своего капитана и теперь намеревался смыться с корабля через любую дырку, которую только был способен найти в моей черепушке. Спиртное звонко ухнуло вниз, только усугубив ситуацию, и теперь у меня одновременно закипело ещё и в животе, вызвав приступ тошноты. Спать хотелось чертовски сильно, и было трудно сопротивляться этому желанию.

— Хреново выглядишь, — заметил Джон. — Останешься до утра здесь, за безопасность не беспокойся — об этом доме не знает даже Вики, хотя ты знаешь, я стараюсь по возможности говорить ей всё о себе.

Вики, Вики… я с заметным усилием вспомнил, что это его дочь. Проклятье, похоже, я действительно больше никуда не уйду до утра. Я переоценил себя.

— Ещё одна бесполезная проверка, — пробормотал я, ощущая, что начинаю пьянеть.

— Бесполезная? — широко улыбнулся Джон. — Уверяю тебя, Ник, ты не прав. Я сегодня выяснил для себя очень важную вещь.

— Это какую же? — равнодушно поинтересовался я.

— Теперь я знаю, каким способом можно добиться добровольной преданности от людей. И всё благодаря только тебе, мой дорогой друг.

Я вздрогнул, вспомнив, что с подобной фразой ко мне обращался Наумов, на самом деле думая, как можно использовать меня. Мне не понравилось это сравнение, но, в отличие от Наумова, Джону я подобное позволял. Быть может, это и есть дружба — позволять другому добровольно использовать себя?

Глава 7

Мне снился сон. Вообще, за последний месяц я практически перестал их видеть и уже было подумал, что это насовсем, как пришёл этот сон. Он оказался ярким, сочным и цветастым, словно новогодняя ёлка, но при этом он отнюдь не приносил мне радости и кучи подарков. Но я благодарен даже за то, что он не обернулся кошмаром. Просто яркий сон пьяного человека с больной головой. Мне снилось, что я лечу над городом. Низкие, словно стремящиеся врасти в землю и спрятаться от остального мира, дома с заснеженными крышами проносились подо мной, мелькали один за другим. Такие одинаковые, повторяющие друг друга, отчего казалось, будто я здесь уже был, но я знал, что это не так. На первый взгляд мне казалось, что я летаю бесцельно, и что редко встречающиеся зимней ночью люди в ужасе шарахаются в сторону, когда смотрят вверх и видят меня. Похоже, они считают меня монстром, но я знал, что я — это я, и ничего больше, но, однако, я летел, хотя в реальной жизни сделать этого не мог, я же не какой-нибудь Икар. Я летел зигзагами, подхватывая порывы ветра и набирая с ним высоту, иногда снижался, вглядывался в сугробы между домами и словно бы что-то искал, вот только не знал, что именно. Вскоре я понял, что я обыскиваю территорию, двигаясь при этом строго в одном направлении — на север. Я метался по городу, отчаянно пытаясь найти то, что искал, пока, наконец, не заметил это и резко спикировал вниз, прямо к человеку, одетому в серый пуховик и нелепую цветастую в полоску шапку.

И тут я проснулся.

Голова трещала по швам и готова была расползтись от любого движения, так что мне, чтобы принять вертикальное положение, пришлось слегка придержать её руками. С небольшим трудом сел, потянулся и размял затёкшую из-за сна в неудобном положении спину. Джон уже куда-то свалил, но зато любезно оставил рядом на стуле пару таблеток от головной боли и стакан с водой. Я запил таблетки, искренне надеясь, что они подействуют прежде, чем я окончательно расклеюсь. Встал, расправил одежду, которую не снимал перед сном, поправил съехавшие подушки дивана, снова потянулся и в быстром темпе сделал утреннюю зарядку. И только потом глянул на часы.