Месть негодяя
Шрифт:
— Я хочу дослушать эту историю, — шепчет Таня, когда такси останавливается у моего подъезда. — Ты не против? Тогда идем!
В квартире нас встречает медленная музыка из радиоприемника.
— Ты всегда оставляешь музыку, когда уходишь? — спрашивает.
— Нет. Только иногда…
Сажусь в большое кожаное кресло, усаживаю ее на колени. Лицо совсем близко. Чувствую, как свежо пахнут ее волосы. Я целую ее… У нее пухлые спортивные губы — от них, как и от всего ее тела, идет теплая упругая энергия.
Deeper and deeper… Harder and harder…
…Она
Так странно — мы провели несколько часов в ночном клубе, танцевали, пили, я курил, но ощущение, что мы чистые. Так мало осталось чистых людей…
— Расскажи мне, каково это — быть актером? — просит через час.
— Хочешь услышать еще одну сказку?
— Нет, хочу правду.
— А может, она горькая?
— Все равно.
Этим двадцатилетним всегда подавай правду, пусть даже горькую. Ни одна еще не просила меня: «Обмани! Сделай так, чтобы я ничего не узнала! Хочу любить тебя, что бы ни случилось…» А зря! «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман…» — писал Пушкин за 7 лет до своей гибели. Думаю, если бы он понял это позже, его жизнь была бы еще короче — низкие истины не только травмируют, но и убивают, и чем раньше это поймешь, тем дольше протянешь… Если правда горькая, мне, например, больше по душе, чтобы врали. Только чтобы врали талантливо, чтобы обман возвышал. Меня трудно обмануть — даже в низкие истины редко верю. А уж, казалось бы, чего проще!
— Ну, тогда слушай, — шепчу на ушко. — У нас по контракту двенадцатичасовой рабочий день. Не трудно прикинуть — на жизнь остается двенадцать часов. Из них восемь хорошо бы поспать. Пару часов тратишь на дорогу к месту съемок и назад. Остается два часа на жизнь, что обычно тратишь на подготовку к следующему съемочному дню. И есть еще тексты, что надо учить… Случаются травмы, так как сцены драк обычно снимаются по старинке — с большим количеством дублей и использованием каскадеров в самых крайних случаях. После травм актеры продолжают работать, как говорится, на морально-волевых… Кое для кого морально-волевые подразумевают алкоголь. Но я не пью во время работы — это табу… Тебе все еще интересно?
— А как в Голливуде снимают опасные сцены? — живо интересуется.
— Десятки камер, подробные репетиции с дублерами. Герой делает один — два дубля на крупных и средних планах. Самое сложное снимается с каскадерами. Засада в таких сценах — если большое число дублей. Люди быстро устают. Ошибаются. Отсюда все эти сломанные носы и челюсти. Чем больше камер, тем меньше дублей…
— Сколько у вас камер?
— Две.
Проводит пальчиком по шрамам у меня на руке.
— Это тебя
— Нет.
— Почему-то я так и думала.
— Надо же, люди и не догадываются, насколько трудно быть актером, — вспоминает еще через какое-то время.
Я потный и тяжело дышу.
— Да, ужасно тяжело. Особенно, если встречаешься с двадцатилетними…
— Нет, правда! Они думают, быть актером просто! Типа, ходи по презентациям и премьерам, пей шампанское, купайся в славе! А когда актеры умирают молодыми, все недоумевают, почему.
За окном светлеет.
— Я решила — останусь у тебя, — говорит решительно, словно в знаменателе «теперь я с тобой, и я тебе спасу!»
— В смысле жить? — осторожно уточняю.
— Нет, я имела в виду сегодня до утра. Но, если ты захочешь, то могу и дольше.
— Даже не знаю, что сказать. Уже и так почти утро. А вообще…
Она привстает на локте и делает такую грустную мордочку, что любой другой на моем месте разрыдался бы.
— Что-то я не поняла, ты хочешь, чтобы я прямо сейчас уехала?
— Нет, конечно! …Но вообще, да…
— Я обижусь, — выдавливает и отворачивается к окну.
— Не обижайся! Просто, когда работаю, то сплю один, — поспешно объясняю. — Не высыпаюсь.
Хочется обнять ее, приласкать, как котенка. Но понимаю — тогда точно придется оставить у себя.
— Жаль, — говорю вместо этого очень спокойным, почти холодным голосом. — Тогда мы больше не увидимся. У меня такая работа — надо высыпаться. И много времени проводить в одиночестве. Я очень хочу с тобой общаться. Мы можем встречаться, устраивать превосходные вечера. Но ты будешь уезжать. Если ты не согласна…
— Согласна.
— Я не обижусь…
— Да, говорю же, согласна!
Повернулась, обняла, стала целовать… Господи, сколько же у нее не было секса? Или это для нее норма?
Бережно отстраняюсь, встаю, шлепаю к плите. Завариваю манную кашу.
— Ты проголодался? — кричит, слыша, как звеню кастрюлями. — Давай, я приготовлю?
— Нет, язва немножко беспокоит…
— У тебя еще и язва! — произносит таким тоном, словно по-другому и быть не могло.
Сидим, голые, на кухне. Ем кашу, а она смотрит и улыбается. Небо за окном на глазах светлеет.
По телефону вызываю такси. Стоит, одетая, в прихожей, протягивает руки.
— Ну, иди ко мне, герой, давай прощаться!
Мне вдруг так снова хочется, что не могу сдерживаться — срываю с нее одежду… Она садится на корточки, делает все очень нежно. Но я понимаю — быстро не получится. Трудно сделать за две минуты то, что надо делать часами…
…В одиннадцать разбудил домофон. Привезли воду.
Удивительно, спал так мало и выпил так много, да еще делал и то и другое с сигарой в зубах, а чувствую себя, как младенец! «Может, многие младенцы так и рождаются — с маленькими бутылочками вина и крохотными сигарками в беззубых пастенках? — фантазирую весело. — Может, за это и хлопают по попке, едва перерезав пуповину?»