Месть негодяя
Шрифт:
— Я люблю тебя!
Я дописал:
«— Никогда не говори мне этого.
— Почему?
— Там, где любовь, там боль.
— Ты боишься?
— Нет. Просто не хочу…»
— Зачем это? — поморщился Вознесенский.
— Мне кажется, это будет интересно зрителю, — пытаюсь объяснить. — Мы то и дело слышим с экрана «Я люблю тебя. Я тоже тебя люблю…» Но это лишь слова. За ними миры, каждому из которых надо посвящать отдельный фильм. Хочется объяснить, почему Родион, оказавшись в тюрьме, откажется от Натальи. Что-то было у Родиона в прошлом. Что-то там случилось…
— Ты сейчас тоже словно написанный заранее текст говоришь, — смеется Володя. —
— Шутишь?
— Сыграй, попробуй! Возможно, в этой нарезке я вообще уберу текст, оставлю только музыку.
«Иногда и текст бывает как музыка», — вдруг думаю. И вспоминаю примеры:
«— Ты бы хотела знать меня ближе?
— Зачем? По-моему, все это ни к чему. Ты сказал, тебя хотят убить.
— Не спеши хоронить меня. И вообще ты говоришь неправду.
— Почему?
— Ты хочешь быть с тем, кому недолго осталось жить, или, по крайней мере, предстоит вскоре уйти…
— Не надо. Прошу…
— Твои снимки говорят за тебя. Пустынные улицы. Голые деревья. Это снимки одиночества, ожидания весны… Попроси меня развязать тебе руки.
— Ты, правда, этого хочешь?
— Я должен хоть на миг остановить время. Помоги мне забыть все. А потом я уйду…» [7]
7
Сидни Поллак, «Три дня Кондора», Роберт Редфорд и Фэй Данауэй. 1975 год.
После первого дубля Володя остановил съемку и набросился на Яну.
— Ты не думаешь о партнерах?
— Что случилось, Володя? — опешила Яна.
— Если бы думала, не надела такие высокие каблуки!
— Почему?
— Потому, что выглядишь, как каланча!
— Почему ты говоришь об этом только сейчас? — обиделась Яна.
— Потому что в других сценах это не бросалось в глаза, а теперь бросается!
На студию посылают за туфлями без каблуков для Яны.
Пока ждем, успокоившийся Володя говорит:
— Вчера посмотрел четыре готовых серии. Мы критикуем сценарий, но на экране все понятно. Филипп не выглядит мерзавцем. Нормальный парень. Только завидует Родиону. Родион жесткий. И в своей скорлупе…
В скорлупе? Да, возможно. Эта скорлупа из железа. Родион уже стоял на краю, поэтому умеет защищаться. Это и моя скорлупа. И мой край. И мое железо…
Таня
Квартира Паши не далеко от железнодорожного вокзала, в старом доме с большим тихим двором, забитым автомобилями, смотрит окнами на оживленный бульвар, ведущий к проспекту. Я приехал с бутылкой вина. Сели в гостиной. Паша поставил на стол стаканы.
На большой плазменной панели телевизора — Спутниковый Канал Дискавери. Фотогеничный исландский путешественник, редким сочетанием во взгляде африканской самоотверженной целеустремленности и американского обезоруживающего добродушия поразительно похожий на прославленного российского телеведущего Александра Любимова, рассказывает, как кто-то где-то в который раз карабкается вверх по отвесной гранитной скале к жерлу проснувшегося
— Знаешь, а я на новый год лечу на Южный полюс, — как бы между делом сообщает Паша.
— Зачем? — искренне удивляюсь.
— Ну, когда-то же надо! — этот аргумент настолько прост, и в то же время так философичен и глубок, что я начинаю смотреть на Пашу другими глазами. Но чтобы Паша этого не заметил и не насторожился, продолжаю в привычном для нас обоих шутливом духе:
— Там холодно, Паша, там гигантские ледовые торосы, и льдины то и дело отрывает от материка, уносит в океан, и пингвины-людоеды мучаются бессонницей, бродят днем и ночью в поисках легкой добычи… Ну, давай, что ли?
Делаю огромный глоток вина, утыкаюсь взглядом в плазменную панель. Паша внимательно смотрит на меня — вижу это краем глаза, а точнее, периферийным зрением, моим незаменимым оружием в охоте за неожиданными реакциями осторожных людей. Я заметил, Паша и в кадре иногда так смотрит. Отличный взгляд. Так смотрит человек, забывший, что надо кем-то казаться. Все вокруг кем-то пытаются казаться. Даже памятники иногда. Впрочем, памятники вряд ли. Скорее, это не памятники, а те, кто всю жизнь пытался казаться памятником, памятником самому себе, и у кого это, наконец, получилось… По глазам вижу — хочет открыть мне какую-то тайну. Может, в детстве мечтал стать не артистом, а полярником? Зачитывался романом Вениамина Каверина «Два капитана» и пятитомником Руаля Энгельберта Гравнинга Амундсена? Ходил в зоопарк любоваться на белых медведей? Литрами пил рыбий жир, чтобы вырасти большим и сильным, и не бояться пеших переходов среди враждебных заполярных торосов и ночевок в снегу, на отколовшихся льдинах, устремившихся в открытый океан навстречу «Титаникам»? Как мне это знакомо! Мы ведь с Пашей из того поколения, что застало живых Титанов, переживших все эти великие революции, великие войны, великие переселения народов, великие чистки и много еще всего великого… Господи, как же мне иногда хочется чего-нибудь великого на дворе, чтобы еще хоть чуть-чуть подрасти!
«Ну же, Паша, давай, расскажи, свою историю, расскажи, не бойся! — думаю, в ожидании. — И тогда, может быть, я тоже расскажу. Мне есть, что рассказать. Но я не могу начать первым. А знаешь, как хочется? Особенно, когда вот так выпиваешь с товарищем, играющим лучшего друга!»
Не открыл мне Паша свою тайну. Только долил вина, пригубил, щелкнул под селезенкой невидимым тумблером, изменяющим выражение глаз, и позволил всплыть из таинственной глубины прежнему Паше — игрунчику и Пьеро. Видимо, Паша тоже никогда не раскрывает первым секреты. Может, и хорошо. Я заметил, чем больше я кому-то что-то рассказываю о себе, тем меньше у меня мотиваций делать это с экрана. Но я здесь, чтобы рассказывать с экрана. Только за этим, а зачем еще?
— Знаешь, а я люблю пингвинов-людоедов! — воскликнул Паша, радуясь моей шутке. — Читал, у них очень нежное мясо. А я люблю нежное мясо, потому что я большой гурман… Давай еще по одной и трогаемся!
И мы дали еще по одной. И тронулись.
— В отличие от Москвы, чувствую себя здесь потерянным, — сказал Паша на улице совсем другим тоном (улица всегда меняет наш тон, вы заметили?). — Мне не нравится быть потерянным, а тебе?
— Чего же ты хочешь?
— Чтобы не затихало шумное веселье, как пелось в одной пионерской песенке.