Месть Аскольда
Шрифт:
— Что ты этим хочешь сказать? — нетерпеливо спросил хан.
— Только оно знает, как это сделать, — полководец воздел руки к небу. — А здесь, на земле, — он ударил пяткой по шкуре, — не шумным пиром надо добывать славу, а острой саблей да склоненной спиной врага.
— Я тебя не пойму, — Батый начал раздражаться. — Только что ты показал мне силу, которая позволит покорить мир, и, как я понял, сам зовешь меня идти на полночь до самой большой воды.
Субудай по привычке закачал головой:
— Любую силу без ума можно пустить по ветру.
Узкие глазки хана стали еще уже. И вдруг хан радостно ударил себя по ляжкам:
— Я разгадал тебя, хитрец! Тебе надо было меня расшевелить. Потом ты притворился, что согласен идти на урусов и взять первым град Чернигов. Поверь, огонь войны в моей груди уже полыхает. Теперь же ты хочешь убедиться, что я представляю, какая сила нас ждет впереди. Но, Субудай, вспомни недавнее прошлое, когда мы с тобой въезжали в ворота Рязани. Признаться, сердце у меня тогда дрогнуло: вдруг урусы догадаются о наших истинных намерениях? Но твой спокойный вид придал и мне уверенности. Уж не совершить ли такую же поездку в Чернигов зовешь ты меня?
Субудай молчал. Хан не торопил с ответом, понимая, что полководец что-то обдумывает. Наконец старик заговорил. Тихо, словно опасаясь, что степной ветер развеет смысл его слов.
— Нет, мой повелитель. Теперь нас могут узнать. У них много, мне думается, людей, которые видели нас. На этот раз я думаю сделать это, — Субудай со значением посмотрел на хана, — руками самих же урусов. Главное, мы должны знать, намерены ли Михаил с Даниилом пойти на мировую.
Глаза повелителя заблестели.
Не дождавшись окончания молитвы, Путша выскользнул из храма. Улица была пустынна, и он зашагал по направлению к княжеским хоромам.
Когда до дома оставалось совсем немного, из кустов вдруг выскочил незнакомец, преградив дорогу. Путша схватился было за кинжал, но тот приставил палец к губам. Оглянувшись по сторонам, незнакомец показал Путше золотую гривну.
— Она твоя, — покрутил он монетой, — если скажешь, где разыскать князя Всеволода.
Домой Путша шел радостный, крепко зажав деньгу в кулаке.
…В синем раскаленном небе царило только светило. Оно взгромоздилось в самый зенит и теперь безучастно наблюдало оттуда за происходящим. Такой же день выдался и на Черниговщине. В княжеских хоромах отмечался небольшой праздник по случаю возвращения ссыльного боярина Федора. Чист он был душой, верой и правдой служил Великому князю, но был упрям и строптив, за что и расплачивался не единожды. Стоял на своем, как Сеча против татар. И если Михаил порой уступал боярину, княгиня взирала тогда на муженька с нескрываемым презрением. «Баба ты, а не мужик», — читал он в таких случаях в ее глазах.
Это разжигало князя, и в гневе он выносил опрометчивые решения, отменить которые потом не мог. Княжеское слово должно быть твердым. Так случилось и в тот раз. Речь зашла о направлении в Стародуб епископа.
И вот теперь, благодаря ходатайству его верного друга и такого же упрямца боярина Зимы, Федор вернулся из ссылки. Князь радовался в душе возвращению боярина. Чтобы избавиться от зорких глаз княгини, он засобирался вдруг на охоту:
— Захотелось свежей утятины. Не успеешь оглянуться, как птица ляжет на крыло. — И приказал звать Федора, едва тот переступил порог.
Ехали рядом, стремя в стремя. Князь счастливо улыбался. Сдержанная улыбка не сходила и с лица Федора.
— Сердишься? — спросил Михаил, чтобы начать разговор.
— Нет, — ответил боярин, отвернувшись.
— Прости меня, друг, — князь положил ему на плечо руку. — Несправедлив бываю. Бога молю, чтобы избавил меня от этой слабости.
— Это хорошо, — кивнул Федор, — кто просит, того Бог завсегда услышит. Смотри, утка!
Михаил проворно выхватил лук. Запела стрела, и встрепенувшаяся было птица камнем упала на землю.
— Ловко, князь. По-прежнему тверда твоя рука! — похвалил боярин, вскидывая свой лук.
Вскоре на берегу звонкого ручья лежала гора дичи. Невдалеке слуги ощипывали птицу, насаживая потом на прутья или бросая в клокочущий котел. Раздевшись по пояс, охотники растянулись на пригорке. Михаил, забросив руки за голову и глядя вверх, спросил:
— Интересно, кто-нибудь сейчас смотрит на небо?
— Батый! — полушутя ответил боярин.
День был двадцать седьмое августа.
— Вполне возможно. Интересно, о чем он сейчас думает? — усмехнулся Михаил.
— О чем может думать человек, все помыслы которого лишь о захвате Руси?
— Ты считаешь, он придет? — помолчав, спросил князь.
— Обязательно, — уверенно ответил Федор. — Поверь, мое чутье не обманывает, Батый вновь выпестывает свое войско, изрядно потрепанное козельцами, которым ты отказал в помощи.
— Не кори меня, прошу. У меня и так кошки скребут в груди. Кто ж знал, что город столько продержится. Ведь могло быть иначе: мы — туда, а они с победой — оттуда. Погубил бы тогда дружину, и только.
— Не этого ты боялся, князь, — жестко произнес боярин. — Собственную шкуру спасал. Да хватит об этом. Надо думать, куда Батый теперь пожалует, да на подмогу звать.
— Одни мы с тобой, Федор, — печально констатировал Михаил. — Мазовецкий звал меня к себе. Хотел мирить с Даниилом. Да я отказал. Слух до меня дошел, что из Галича он намерен уйти. Где-то на границе с ляхами ставит себе стольный град.