Мессия очищает диск
Шрифт:
Господи! Впервые я понял, что мог бы чувствовать текстовой файл, когда его редактируют.
Краем глаза я успел заметить, что наше тело уже подошло к мумии Бодхидхармы, опустилось напротив на колени и поклонилось, стукнувшись лбом об пол. Под нашим лбом что-то слабо подалось… и мы встали. Перешли к однорукому Хуэй-кэ и повторили поклон. Снова пол дрогнул от прикосновения мальчишеского лба. Потом поклоны шли выборочно: пятая мумия, седьмая, восемнадцатая…
Не помню, на какой именно за нашей спиной послышался скрип.
И тело, где царствовал Абсолют и жался в угол испуганный
Галерея.
Сводчатая галерея.
Потолок чуть выше нашей макушки; взрослому человеку пришлось бы нагибаться…
Я чувствовал, как с каждым шагом некое знание оседает в моем сознании, как Система примеряет к ситуации новые возможности – не сомневаюсь, что мой мальчик, выйдя из этого состояния, не вспомнит ничего; зато я… Впрочем, меня никто не спрашивал, хочу ли я этого?
Галерея сворачивает, идет наклонно вверх…
Сколько мы уже шагаем?.. Час?.. Два?.. Сколько?!
Усталости не было. Ее не было и тогда, когда мы уперлись в тупик, но над головой была дыра и оттуда сияло солнце.
Наше тело подпрыгнуло, уцепилось за перекладину, укрепленную рядом с дырой, подтянулось и выглянуло наружу. Моему мальчику было все равно, время и место сейчас не имели для него никакого значения, он даже не подозревал об их существовании, но я сразу понял, где мы находимся.
Что уж тут понимать – замаскированное снаружи отверстие (век ищи… да что там век, пустяки какие!) лепилось меж замшелых валунов. Отсюда вдалеке просматривалась стена внешних укреплений монастыря и та самая ива, под которой мы наигрывали на свирели, мороча головы стражникам.
Галерея из комнаты мумий выводила за пределы Шаолиньской обители.
Но наше тело отказалось лезть наружу.
Мальчику было все равно, Системе – не все равно, а мое мнение в расчет не принималось.
И мы пошли обратно.
Мертвые патриархи встретили нас как родные – благостно улыбаясь и приветливо молча. В общем, я не был уверен, что они совсем мертвые: за последнее время мои представления о жизни и смерти основательно дали трещину, и в трещину эту мигом нарос мох сомнений и лишайник допущений. Или, если хотите, лотосы сомнений и гиацинты допущений. Не хотите? Ну и не надо…
Мы вышли из комнаты, захлопнув дверь за собой, и пошли по Лабиринту.
Я ни секунды не сомневался: сейчас я и мой мальчик в состоянии пройти этот проклятый Лабиринт из конца в конец, по диагонали и наискосок, куда угодно и как угодно.
Если только я не буду мешать.
А я и не мешал.
Я забился в угол, а Система все трогала меня равнодушными пальцами, все делала что-то, что должно было остаться на потом – а я, дурак, боялся, что навсегда…
На следующий день, прогуливаясь по внешнему дворику, я и мой мальчик наблюдали за интереснейшей картиной: монахи-стражники взашей гнали по ступеням крикливого типа, обвешанного клетками с пичугами. Пичуги голосили, тип взывал к справедливости, стражники беззлобно ругались – и вся эта шумная процессия вскоре скрылась из виду.
– Кто это? – спросил я у старшего стража, оставшегося во дворе.
– Птицелов. Приволок отцу-вероучителю
Надеюсь, мы отошли от стража с достаточно безразличным выражением лица.
Уж я-то знал, что это была за рожа с языком – я сам пририсовал ее на полях своих записей! Один из слуг был благодарен мне и моему мальчику за то, что мы неделю просидели над постелью его больного сына, играя на свирели. Патриарх не возражал, остальные сочли это очередной поблажкой Маленькому Архату-любимчику, а нам просто было жаль пацана… он так славно засыпал под нашу свирель.
И, кстати, довольно быстро выздоровел – что слуга отнес на наш счет.
Долг платежом красен – этот же слуга мгновенно согласился выносить за пределы обители мои тайные записи и прятать их неподалеку, в тайнике у скал Бацюань. В последнем не было особой необходимости – сомневаюсь, что во всем мире сейчас нашелся бы человек, способный прочитать этот свиток, но береженого, как говорится, Бог бережет.
Не сберег.
Одно утешение: представляю выражение лица патриарха, когда он пытался прочесть про шефовский «Вольво» и про покойника Десантуру, а также смотрел на языкатую рожу!
Я, конечно, не художник, но рука у моего мальчика была уверенная, а рисовали-то мы его, отца-вероучителя…
Прошла неделя.
Другая.
Половина третьей.
Мой мальчик был прежним, но я не мог отделаться от ощущения, что внутри его образовалась потайная комната, такая же, как в Лабиринте, и стоит открыть дверь – вот она, Система, смотрит без глаз, слышит без ушей, никуда не спешит и всюду успевает.
А однажды ночью я пришел в себя посреди Лабиринта.
Мы направлялись в покои мумий.
И я знал своим новым знанием, что сейчас мы зайдем к древним учителям, поклонимся как следует, дальше ноги понесут нас по галерее наружу…
И дороги Поднебесной расстелются перед нами.
Мы, я и мой мальчик, должны были отыскать Змееныша или судью Бао, о котором нам рассказывал лазутчик.
Более того, я прекрасно понимал: отказаться или передумать – не в нашей власти.
Лучше было идти и не думать о том, что вне обители… впрочем, что-то внутри меня подсказывало: никаких бед от Закона Кармы не предвидится.
Мы, я и мой мальчик, теперь были частью загрузочного сектора.
А я подозревал вдобавок, что мы еще и являемся частью наскоро создаваемой антивирусной программы.
Я и мой мальчик.
Маленький Архат.
В ближайшем селении мы украли чьи-то обноски и переоделись – Системе было на это наплевать, но беглого несовершеннолетнего монашка без бирки-гуады взяли бы первые Быстрорукие, встретившиеся ему на пути.
А в следующем селении нас заставили петь прямо на сельской площади – сказался бродячим сказочником (простите за каламбур!), значит, отрабатывай! Развлечений у пахарей мало, за песню накормят, за сказку переночевать дадут…