Мёртвый разлив

Иванов Сергей Александрович

– Вот, Оксанка, – с той же неопределённой усмешкой заговорил тот, – каков наш гость: молчал да приглядывался, прислушивался да на ус мотал – а потом ка-ак выдал, будто под дых врезал! Учись у умных людей. – Неожиданно бородач свистнул, и в комнату вступили оба здоровенных пса, похожие на молодых медведей. Насторожённо ворча, они приблизились к Вадиму, долго принюхивались, словно старались запомнить, – тот наблюдал за зверюгами с любопытством – затем разом утихли и с полным доверием улеглись к его ногам.

– Это

что, тест? – предположил Вадим, в две руки почёсывая лохмачей за ушами. – И что же он доказал – что моя симпатия к «зверятам» взаимна?

– Не только это и не столько, – сказал хозяин. – Моих полуприручённых пёсиков трудно обмануть: они чуют зверей за версту – любых зверей, как бы глубоко те ни прятались.

– Даже внутри людей, верно?

– Даже в нелюдях, – хмыкнул Михалыч, и не понять было, шутит он или намекает на что. – А ведь почти во всех живут звери, только у каждого – свой. И мои волкодавы отлично различают, кого из них можно погонять, будто зайца, а с кем придётся грызться в клочья, точно с волком или с медведем…

– Потому и держите их подальше от Гризли? – со смешком вставил Вадим.

– …а от кого следует улепётывать со всех ног, как от заведшихся здесь страшил, коим любой нормальный зверюга на один зуб, – невозмутимо заключил бородач.

– А как они относятся к вам?

– Скажем, признают во мне вожака – и только.

– А кого обнаружили во мне? – не отставал Вадим.

– В том и суть, что никого, – если не считать тебя самого. Либо твой зверь хорошо прячется, либо слишком мал и немощен, чтобы принимать в расчёт. А может, вовсе помер.

– Ох, вряд ли, – покаянно вздохнул Вадим, качая головой. – Столько хлопот с ним!

– И всё-таки здесь решаешь ты – в отличие от почти всех.

– Даже от вас?

– Проверяешь на гонор? – усмехнулся хозяин. – Мой-то зверь силён и горделив, хотя не злобен. И я могу подчинять многих – кто слабее.

– И подчиняться другим?

– В том и беда: зверь – он и есть зверь.

Подняв руку, словно школьница, Оксанка спросила:

– Можно за чаем сходить?

– А кто тебя не пускает? – удивился отец.

– Так интересно же! Вдруг чего пропущу?

– Ты пропустишь, как же! – Он насмешливо фыркнул. – Вот же ведьмяно семя, эти женщины, – даже лучшие из них.

– Может, без этого им не стать лучшими? – предположил Вадим. – Какая ж это женщина, если не ведьма?

– Может, и так, – согласился Михалыч. – Ты вон во всякой твари видишь родича, и твари это чуют. Но у женщин родство с ними куда ближе, потому общий язык находят быстрей. Зато и каждой ведьме нужен в жизни якорёк, чтобы самой не заделаться тварью. И якорёк нужен среди людей – я-то, со своим зверюгой, не слишком подхожу.

– «Не шибко», – машинально поправил Вадим. – Так ближе по стилю.

– Ну уж, ты в самые-то мохначи меня не записывай, –

ухмыльнулся бородач. – Всё же в тивишник иногда поглядываем – было где нахвататься.

– И нормально берёт? – заинтересовался Вадим. – Ну да, вы ж его днём смотрите!.. Что-то неладно там, вам не кажется?

– Тоже чуешь чужие заклятья? – посерьёзнев, спросил Михалыч. – Прав ты: на весь город наброшена паутина. А знаешь, кто сии колдуны?

– Ну, теперь вас занесло в мистическую терминологию! – Вадим терпеливо вздохнул. – И кто, если не секрет?

– Знал бы – сказал, – ответил Михалыч. – С таким секретом долго не живут… А что, очень хочешь дознаться? За этим и на Бугор ездил?

– За этим тоже.

– И каково там?

– «Занавес» что надо, только из катапульты и прошибёшь. А зверюги – один другого краше!

– Ну, этого добра и здесь навалом – только за железобетоном и спасаемся.

– Чего ж они в город не заглядывают?

– А ты подумай, – загадочно улыбнулся хозяин. – Может, время не подошло? А скорее, они нужны здесь.

– Это зачем?

– Так ведь селяне тивишников не смотрят – как их ещё обломать? Зато теперь сидят по своим кочкам и не квакают. А про некоторых и вовсе не слыхать, будто сгинули, даже не подобраться к ним – столько нечисти сгустилось вокруг. И чего там деется, кто знает?

– Пся крэв, – содрогнулся Вадим, – ну и картинку вы нарисовали!

– Я не рисую, – возразил хозяин, – только обрисовываю. Вот Оксанка – та балуется, – он кивнул на стены. – Зуд у неё в руках, что ли?

– Скорее в голове, – поправил Вадим, снова и внимательнее оглядывая картины. – Не только зуд – талант. Уж я в этом понимаю.

– Ты на неё глянь, – хмыкнул Михалыч. – Глазища потупила, зато ушки навострила, что мои овчарюги на дичь. Ещё чуть и подгадаешь в её лучшие друзья.

– Да ну вас, балабол! – вспыхнула девушка. – Ну что вы всегда?

– А чего, не так разве?

– Конечно, мне интересно послушать. – Она пожала тонкими плечами, демонстрируя небрежность. – Сами же говорили: учись у умных людей. А здесь этого никто не видит, кроме вас да Шатуна. Тоже, знатоки!..

Неожиданно Михалыч рассмеялся – впервые за вечер, откровенно любуясь дочкой. Может, его персональный зверь и не злобен, однако за Оксанку готов загрызть любого.

– Ладно, хозяюшка, беги за чаем, – разрешил он. – Мы подождём.

То ли от смущения, то ли из долго сдерживаемого гостеприимства, девушка пулей сорвалась со стула, чем вызвала у отца новый благодушный смешок. Однако, выдерживая обещание, он не произнёс ни слова, пока Оксана не вернулась, осторожно неся поднос, уставленный цветистыми пузатыми чашками на столь же красочных блюдцах и хрустальными розетками, полными янтарного варенья, да хрустальными же вазами с несколькими сортами домашнего печенья.