Мерси, камарад!
Шрифт:
— Наступать имеющимися силами равносильно самоубийству, — пробормотал капитан-танкист.
Когда совсем стемнело, ему удалось связаться по радио со штабом, откуда сообщили, что по шоссе движется на подмогу группа танков. Лицо капитана оживилось. Когда же он узнал о том, что группа эта натолкнулась на канадский десант, понесла большие потери и отошла обратно, он снова сник.
— Завести моторы! — скомандовал капитан.
Из выхлопных труб танков вылетали снопы кроваво-красных искр.
— Может, завтра что-нибудь придумаем! — крикнул капитан
И шесть немецких танков удалились в тыл по той же самой дороге, по какой прибыли сюда. Пехотинцы, низко опустив голову, разошлись по своим окопам.
Блетерман растерянно смотрел по сторонам, не зная, что ему теперь делать. Идти в ближайший бункер, где его ждет полная неизвестность? Или вернуться к безжалостному Генгенбаху, который так ненавидит его из-за Хельгерта? Вернуться… Навстречу смерти? По спине Блетермана поползли мурашки.
Машинально переставляя ноги, унтер-офицер шел к бронетранспортеру, мотор которого работал о перебоями. Солдат поглотила темнота.
— Ну, ребята, отрываемся отсюда!
Никто не обратил на него никакого внимания, все ждали, когда мотор заработает как следует. Наконец перебои пропали, водитель выжал сцепление и тронулся.
Генгенбах положил телефонную трубку. Сосед слева — лейтенант — только что передал, что танки вместе с десантом убрались восвояси, в Кан. Планеры противника, по его предположению, приземлились где-то в районе реки Орн.
— Спасибо. Все! — буркнул Генгенбах в трубку, думая о том, что могли сделать какие-то жалкие шесть танков против крупной группы десанта.
Когда он сказал сидевшим в бункере молодым связистам, что с наступлением ничего не выгорело, в их глазах он прочел страх и безнадежность.
«Что же теперь будет?»
Капитан Мюллер по-прежнему сидел с безучастным видом.
«Что с Блетерманом? Ему уже давно пора бы вернуться, даже если бы он пошел пешком». У обер-лейтенанта была причина для раздумья. Сначала он подумал о самом плохом: в темноте Блетерман мог напороться на мину, его могло ранить. Потом на ум пришел менее опасный вариант: может, он встретился случайно с каким-нибудь земляком, как это часто бывает на фронте, и заболтался. В то же время Генгенбах чувствовал, что Блетерман не вернется. Он сам помог открыть дверь бункера, чтобы эта птичка могла выпорхнуть.
И вот они теперь сидят в этом дрянном бункере почти безоружные против вооруженного до зубов противника. Связи нет ни с батальоном, ни с Клазеном. Значит, это конец.
«Неужели я хочу уйти отсюда? — спросил самого себя Генгенбах и тут же ответил: — Да, я хочу попасть на огневую позицию собственной батареи. Это мое право. Моя обязанность. Сражаться с противником нужно пушками и снарядами, а не глупыми рассуждениями и бесполезными словами. На батарее мы еще на что-то способны. И прежде всего: я не собираюсь бежать отсюда один».
— Господин капитан…
Мюллер
— Нам нужно попытаться попасть на нашу ОП. Это самое умное, что мы можем сделать, пока у нас нет связи со штабом. В Эрманвиле засели англичане. Удалось им захватить еще какие опорные пункты или нет, я не знаю. Нам нужно пробиться в южном направлении. Как вы думаете?
— А мои вещи? — спросил капитан. — Я командир батареи и не могу нести их сам. Какой же у меня после этого будет авторитет! — И он бросил взгляд в сторону обоих связистов.
— Боюсь, что все вещи придется оставить здесь, — сказал Генгенбах сухо. — Дай бог унести оружие. Легкий пулемет, два автомата, ящики с патронами. Вам лучше взять с собой карабин.
— Свой чемодан я ни в коем случае не брошу.
— Мюнхоф, вы знаете места установки минных полей?
Молодой ефрейтор молча кивнул.
— Тогда вы поведете нас. Сначала к дюнам, потом в направлении Лука. Понятно? А вы, Колмайс, в случае чего прикроете нас огнем пулемета.
Не дожидаясь, пока кто-нибудь что-нибудь скажет, Генгенбах взял автомат, планшет и, подойдя к двери, плечом открыл ее. Колмайс сунул в карман таблицу позывных и повесил на плечо легкий пулемет.
Первым из окопа вылез Мюнхоф — осторожно, почти со страхом. Капитан пытался протиснуться в дверь бункера со своим чемоданом и тихо ворчал, что ему никто не помогает.
— Если вы не замолчите, вам придется идти одному, — оборвал его Генгенбах, шедший за связистами, которые уже вышли на тропинку.
Моросил дождь, дул легкий ветерок, шевеля кустарник. Обер-лейтенант невольно подумал о том, что человек, живущий в тайге и степях, видимо, быстро привыкает к темноте. Ночь повсюду принадлежит партизанам.
Вскоре они вышли на дорогу, которая шла параллельно побережью. Шли осторожно, тихо. Неожиданно капитан Мюллер зашумел чем-то, и пулемет противника открыл огонь длинными очередями.
Бегом перебежали шоссе. Впопыхах Мюллер уронил свой чемодан. Пришлось завести всех в окоп.
— Господа, совсем немного осталось до позиции моей батареи. Прошу прощения, господин Генгенбах, нашей батареи. Сейчас я вас сам поведу.
Сердце билось у Генгенбаха где-то в горле. Еще несколько сот метров, и он будет среди своих подчиненных, у себя на батарее, среди своих людей! И ему снова стало жаль, что он не имел достаточно времени, чтобы по настоящему узнать их всех.
Капитан побежал так, будто опаздывал, и пробежал шагов пятьдесят.
У обер-лейтенанта вдруг заныло под ложечкой. Казалось, сама боль хотела предупредить его об опасности. Он дернул трясущегося от страха Мюнхофа за китель и шепнул:
— Стой!
— Эй, друзья! Это мы! — вдруг громко победным голосом закричал капитан.
И в тот же миг черное небо перечеркнула желтая осветительная ракета. Не успел капитан Мюллер упасть на землю, как его грудь прошило сразу несколько пуль.
Послышалась английская брань.