Меняя формат Судьбы
Шрифт:
Ну он и отдыха-а-ал… И как же это было круто!
Ещё никогда Вольский не чувствовал себя таким почти счастливым и никогда не чувствовал себя настолько раскрепощённым и понятым женщиной.
Они проводили каждую свободную минуту вместе: много гуляли по лесу и вдоль моря, много разговаривали и постоянно перекидывались шутками, ездили на экскурсии, а то просто спонтанно придумывали себе маршрут, садились в машину и катили, куда хотели, по всей области. И практически всегда брали с собой на прогулки и в эти экспромтные поездки сдружившихся необычайно
А ещё у Вольского сами собой, без каких-либо усилий или продуманных психологических ходов с его стороны, сложились какие-то особые, близкие и доверительные отношения с Павликом. Ну, как-то так получилось, что из всех троих мужчин в их коллективе Павлушка выбрал для себя на роль наставника и старшего товарища именно Саню. И было Вольскому от этого искреннего доверия ребёнка до слёз пронзительно хорошо и тепло на душе.
Однажды Саня зашёл в комнату, где Дарья проводила приём малыша, уже и не припомнит причину, из-за которой решил потревожить её во время сеанса массажа. Да и не суть важно зачем, главное другое.
Он вошёл очень тихо, максимально осторожно, чтобы не потревожить ни её, ни младенца – да так и замер, оцепенев, совершенно потрясённый. Склонившись над ребёночком, Дарья разминала его тельце и тихо напевала не то речитатив, не то песенку, слов которой не возможно было разобрать, а младенец сучил своими крошечными ручками-ножками и гулил довольно, пуская слюни. И буквально физически ощущались и чувствовались окутывавшие их двоих – женщину и ребёнка – потрясающая безмятежность и удивительное светлое, благостное, гармоничное спокойствие…
И было в этом что-то высшее, что-то недоступное осмыслению и прямому бытовому пониманию.
Постояв недолго, пропуская через все свои рецепторы это потрясающее благолепие, Саня тихонько и осторожно вышел.
М-да… это было мощно. И невероятно красиво. Как-то из глубины, из какой-то неведомой мягкой силы красиво.
А потом был день, когда он уезжал и они расставались.
Долго стояли друг напротив друга и молчали. Сказать друг другу им было и хотелось много чего, но именно того, что не скажешь: каждый отчётливо понимал, что нет для них продолжения – не стыкуются их миры и их жизни.
И от этого понимания и невозможности…
– Командир, что-то ты ушёл в себя, да ещё улыбаешься романтически? – выдернул Саныча из тёплых, светлых и щемящих горчинкой воспоминаний его неизменный штурман и хохотнул: – Прав наш комэск, всё ещё из отпуска не вернулся. Удался, видать, у тебя отпуск-то, Кречет?
– Отпуск удался, Петруха, – усмехнулся Саныч его любопытству, обходя самолёт с планшетом, проводя обычную проверку.
– Ох, видать, сильно романтикой тебя вштырило. – Штурман проверялся вместе с ним.
Закончив процедуру, Саныч погладил крыло своего Су-34 – поздоровался, поприветсвовал «товарища» боевого таким образом.
– Ну что, дорогой, поработаем? – поговорил он со своим «Утёнком».
И, как обычно, почудилось ему, что «Утёнок» довольно улыбнулся
Загрузились в кабину, и, проводя протокольную процедуру, Саныч невольно похлопал себя по нагрудному карману, где лежали…
И снова вспомнил, как они стояли возле его машины, смотрели друг на друга и молчали. А потом Дарья протянула ему небольшой холщовый мешочек на завязках, по типу старых кисетов.
– Долго думала, что тебе подарить, – немного смущаясь, объяснила она и усмехнулась: – Ну, что может подарить неонатолог?
Саныч развязал верёвочку, растянул горловину мешочка и вытащил из него пару детских пинеточек, вывязанных крючком белыми нитками, причём даже не детских, а совсем маленьких, кукольных, соединённых друг с другом витыми шнурками с кисточками на концах, завязанными бантиком.
– В правом лежит написанная молитва Николаю Чудотворцу, а в левом специальный стих-заговор моей прабабушки Дунечки на защиту от беды и смертельной опасности. Если сможешь, то носи с собой.
Сан Саныч притянул её к себе свободной рукой, зажмурился от нахлынувших чувств, вдохнул глубоко запах её волос, постоял так совсем немного, поцеловал её в висок, потом, резко отпустив, не сказав больше ни слова, сел за руль и, махнув на прощанье рукой, поехал вперёд, глядя в зеркало заднего вида, как удаляется и становится всё меньше и меньше её стройная фигурка.
Как-то так. А пинеточки теперь всегда с ним.
Так и провспоминал Саныч, тихо улыбаясь на подколки штурмана, допытывавшегося, кто та прекрасная девушка, что смогла настолько сильно запасть в душу его командира, и выполняя все привычные действия и манипуляции.
– 205-й к запуску готов. Доклад группы о готовности, – доложил Вольский и затребовал доклада своих лётчиков.
– 206-й к запуску готов.
– 207-й к запуску готов, – отрапортовали лётчики.
– Карат, 205-й запрашивает запуск группы, – обратился он к руководителю полётами.
– 205-й запуск разрешил, – ответил РП.
– 206-й запуск разрешил.
– 207-й запуск разрешил.
– Я тебя таким романтически-улыбчивым ни разу ещё не видел, – всё не унимался штурман по кличке Медведь, пока они выезжали с рулёжки на полосу и занимали исполнительный старт, ожидая команды на взлёт, и качал головой, проникнувшись уважением: – Точно какая-то исключительная барышня тебе попалась, Кречет, не иначе.
– 205-й, – пришёл приказ от руководителя полётами, – групповой по одному, по отрыву взлёт разрешил.
И, испытывая привычное, но никогда не теряющее остроты и кайфа ощущение разгона, момента отрыва от полосы и влёта вверх, Вольский перешёл в режим работы, убрав до поры воспоминания о Дарье и чувства, которые они вызывали и побуждали в нём, в особый отдел памяти, полностью переключаясь.
– 206-й слева на месте, – отрапортовал лётчик второго борта, заняв предписанную позицию.
– 207-й справа на месте, – отрапортовал второй пилот.