Мендель
Шрифт:
Еще у нас есть опубликованный текст публичной лекции господина Александра Завадского, прочитанный в 1854 году в почтенной аудитории, состоявшей из педагогов Оберреальшуле, учеников и их родителей, чиновных особ и коллег из прочих учебных заведений, конечно же, собравшихся, дабы из уст эмеритального университетского профессора и члена многих научных обществ услышать «О требованиях, кои предъявляемы к естественнонаучным исследованиям в настоящее время».
Сия лекция заслуживает того, чтобы мы с нею познакомились. Вряд ли есть другой источник, из которого можно было бы узнать, какой представлялась брюннским (именно брюннским!) естествоиспытателям того
Есть в нем еще воспоминания Густава Ниссля, непременного секретаря Ферейна естествоиспытателей:
«Я познакомился с Менделем примерно в 1861 году [50] в стенах основанного тогда естественнонаучного общества. Он был в то время каноником августинского ордена и одновременно учителем в Брюннской императорско-королевской реальной школе, директором которой был г-н И. Ауспитц.
Наряду с ним там подвизался уже весьма пожилой ботаник профессор д-р Завадский.
[50]Ниссль забыл точную дату. Общество было основано годом позже, в 1862-м.
Мендель занимался опытами в области ботаники, в частности — тогда он занимался опытами по направленному культивированию растений, которые позднее сошли на нет. Непрерывно до последних дней своей жизни Мендель был метеорологом-практиком. На протяжении ряда лет он представлял на рассмотрение Ферейна естествоиспытателей сводные материалы по ежегодным метеорологическим наблюдениям, проводившимся в Моравии и Силезии. Это была очень кропотливая, отнимавшая много времени работа, которую он выполнял со свойственными ему тихим терпением и увлеченностью.
Мендель доставлял из дальних и ближних окрестностей Брюнна растения, которые особенно интересовали его из-за своей атипичности, и приносил домой, чтобы культивировать в специально для него отведенной части монастырского сада при различных внешних условиях. Обычно он охотно водил посещавших его друзей в сад, и там обсуждались результаты работ и изменения, связанные с различными условиями выращивания.
Случайно это было или не случайно, но, как правило, в итоге приходилось констатировать, что бросающихся в глаза изменений заметно не было.
…Полушутя он замечал по этому поводу:
«Настолько-то мне уже ясно, что этим путем природа не будет способствовать дальнейшему видообразованию. Для этого нужно нечто большее!»
Весьма серьезное свидетельство. Из него видно, что Мендель непрерывно был занят исследовательской работой. В ту пору узкая специализация не была нормой. Его испытательские интересы были в духе времени многогранны. Зато он проявлял себя как истинный ученый в той крайней строгости, с которой оценивал добытые результаты… Впрочем, у него был образец, которому стоило подражать именно в этой работе, — Унгер, его университетский профессор, проклинаемый ультраклерикалами. Унгер уже доказал четко и однозначно, что изменения состава почвы сами по себе не приводят к изменению вида. Стоило ли повторять его опыты?… Но ведь еще Иоганна — не Грегора, а именно еще Иоганна Менделя тянуло все пощупать собственными руками, раздуть бычий пузырь понизившимся на горной вершине давлением воздуха, набить железными опилками ружейный ствол…
Весь тогдашний биологический мир считал, что под
Правда, к этому времени стали уже не без иронии относиться к наивным представлениям гениального кавалера де Ламарка, полагавшего, что в растениях имеются некие флюиды, способствующие их усовершенствованию. И Ламаркова схема образования длинной шеи жирафа благодаря тому, что многие поколения жирафов тянулись к листьям на вершинах деревьев, тоже удовлетворяла немногих. «Происхождение видов» увидело свет на английском языке в 1859 году. Дарвинова теория естественного отбора нанесла учению Ламарка смертельный удар. Дарвин не произнес ни одного худого слова в адрес своего предтечи, он высказывался о Ламарке только с великим пиететом, он не отвергал ни одного из кардинальных положений его теории. Но он дал эволюции объяснение, которое не оставило места ни для флюидов растений, ни для стремления животных к совершенствованию.
Кстати, Дарвин — особенно к концу своей жизни, — как и многие его современники, все же полагал, что наследование приобретенных признаков возможно. Тогда в научных трудах то и дело появлялись «доказательства» возможности появления под влиянием внешних воздействий этих определенных, благоприобретенных наследственных Ламарковых свойств — и у растений и у животных. Добрых восемьдесят лет, до конца 20-х годов нашего века, даже истинная наука частью еще грешила этой удобной мечтой, пока все до единого «доказательства», в изобилии приводившиеся, не оказались плодом ошибок в экспериментах.
Тогда наука в целом была вынуждена повторить оброненную брюннским учителем фразу: «…этим путем природа не будет способствовать дальнейшему видообразованию». И после 20-х годов наследование благоприобретенных признаков было уже заботой только лженауки.
…Он занимался кропотливейшими метеонаблюдениями.
Он замахнулся на кардинальный вопрос биологии — на проблему изменчивости, то есть наследственности.
Он ставил, наконец, эксперименты с горохом, который, начиная с 1854-го, из года в год каждую весну высевал в маленьком садике под окнами прелатуры.
Он не был замкнутым человеком, он был приветливым и доброжелательным. Но он ни разу за десять лет никому — ни Нисслю, ни другу по университету Наве — не поведал внятно о главном — о том, над чем проработал с 1854-го до 1864-го.
Почему?… Оттого, быть может, что эта работа была самым сокровенным для него?…
И доклад «Опыты над растительными гибридами», который был прочитан брюннским естествоиспытателям в 1865-м, оказался неожиданностью даже для друзей. Неожиданностью не потому, что Мендель сделал доклад, ведь, конечно, было известно, что работу по гибридизации гороха он ведет уже многие годы, а из-за того, что было в докладе сказано.
Случайно ли занялся Мендель проблемой гибридизации?… Что это было: еще одно «hobby» дилетанта, развлечение типа собирания марок, или подлинное целенаправленное познание, путь которого заранее прочерчен на годы вперед, как курс корабля на штурманской карте? Случайным ли был объект его эксперимента — садовый горох, из-за которого посмертные недруги назвали открытые им законы «гороховыми»?
Пусть на это ответит сам Грегор Мендель.
Начав разбираться в документах тех лет, мы сказали, что располагаем «немногим» и «очень многим». Все предшествующее — из первого разряда. А вот главное свидетельство — его собственный рассказ о том, что он сделал.