Мэн
Шрифт:
— А можно спросить: сколько стоят сутки здесь?
Мужчина уже был готов к этому.
— Можно, — кивнул он. — Но только у миссис Муцони. Кушай. — И указал подбородком на её тарелку.
— А как ты узнал об этом маяке?
— Нашёл. Ешь.
Тэсс посмотрела на иллюминатор. Сейчас тот походил на половинку очков Джона Леннона в белой оправе — за его стеклом чернела ночь.
— А мы выйдем на улицу? На этот… балкон. По нему можно ходить? — сделала она вилкой виток в воздухе, как бы демонстрируя круглую форму фундамента.
— Можно. После ужина я пойду туда курить.
— Я с тобой, — Тэсс выпрямилась
— Только оденься, — сдался мужчина.
Отдав должное вполне себе неплохой пасте, они загрузили посуду в посудомоечную машину и, спустившись на площадку перед входом, поднялись с неё на балкон. Андрей тут же закурил, а Тэсс пошла обходить маяк по кругу.
Везде была одна и та же картинка чернеющего океана, ветер почти улёгся, электрогенератор тоже притих, в тишине один раз громко прокричала одинокая чайка. Пахло морем, водорослями на камнях внизу и чуть-чуть — рассеянным табачным дымом.
Сделав круг, девушка подошла к мужчине, застывшему у перил, и молча тоже так же замерла рядом.
Он медленно повернул к ней голову, посмотрел на её лицо и столь же медленно отвернулся. И затянулся тягуче и томно. С удовольствием. Мерцающий огонёк сигареты вспыхнул в темноте и погас, а мистер Дексен, задрав вверх подбородок, выпустил в темень над океаном густую струю дыма.
Они стояли, не решаясь нарушать тишину и не всматриваясь в синюю черноту пейзажа. Убаюканные отупляющим однообразием и спокойным равнодушием звуков прибоя, слушали океан и смотрели прямо перед собой.
И только Андрей успел вспомнить Экзюпери и его слова про то, что любовь, это когда смотрят в одну сторону…
— Ты очень обидишься, если я скажу, что не чувствую романтики в этом месте? — первая нарушила молчание мисс Полл.
Мистер Дексен усмехнулся про себя.
— Разумеется, нет, — вскинул он брови и пожал плечами.
— А тебя вообще трудно обидеть? — чуть обрадовалась она его реакции на своё признание.
— При желании — вообще невозможно.
— Как это? — Тэсс развернулась к нему всем корпусом, опёрлась о поручни боком и обняла себя руками.
— Очень просто. Иди сюда, — притянул он её ладонью, видя, что ей хочется объятий. Она тут же пристроилась сбоку. — Я чётко отграничиваю обиду и желание обидеть. — Обнял он её за плечи, с чувством и оберегом прижал и затянулся опять. Манипуляции с огоньком и дымом повторились. — Если вижу в человеке погоню за реакцией, работу чисто на результат, то его не будет. Тут меня обидеть практически невозможно. А для обидчиков в процессе главное — успеть извиниться.
Тэсс ответила не сразу. Раздумывая над таким заявлением, она машинально забралась рукой в волосы и хорошенько их спутала.
— Ты — вредина! — в шутливой манере с улыбкой вскинула подбородок и улыбнулась.
— Я романтик, — вернул он в разговор начатую тему.
Она отрицательно помотала головой.
— Не знаю. Я не чувствую романтики в этом месте, — Тэсс обернулась на маяк и задрала голову вверх на его каменную стену.
— А что ты чувствуешь?
— Боль. — Она высвободилась и, полностью развернувшись к стене, принялась шарить глазами по строению сверху донизу. — Здесь есть боль. — Сжала она кулак. — Я чувствую боль этого места. Этот маяк очень одинок. Он
— Идеально, — кивнул оно головой, соглашаясь.
Девушка закатила глаза и отвернулась.
— Не знаю… если бы я осталась здесь одна как ты, то проревела бы все три дня. Извини, что разочаровываю тебя своей реакцией.
Мужчина не скрывал своего полного морального удовлетворения.
— Неужели ты не понимаешь? — покачал он головой в неверии.
— Что?
— Твоя реакция идеальна, Льдинка! — схватил он её за плечики и сжал с благодарностью. — Это невероятно, — наклонился и чмокнул в губки. — Пойми, людей притягивает и держит рядом не сознание, а подсознание. Они ведутся не на взаимопонимание, любовь, не какое-то там глупое уважение или сострадание. Люди ведутся на разницу. Чудовищную, потрясающую разницу между ними. Только здесь, — ткнул он указательным пальцем себе в ноги, в каменный настил балкона, — я, интроверт, — приставил этот же палец к своей груди, — отдыхаю. Без людей, без грёбаных самолётов, без дисконтирования и каналов распределения, без Бара Нойсмана и мисс Винберг — это мой маркетолог и экономист — без всего, что давит на меня. Ты этого не чувствуешь, — Опять несильно сжал он её плечики. — Ты открываешь здесь то, что недоступно мне. Ничего удивительного, что мы так дополняем друг друга.
Девушка тоже заразилась радостью.
— Спасибо! — кинулась она к нему и обвилась руками вокруг пояса. Сейчас на нём красовались чёрный свитер и чёрный шарф, и пахли один лучше другого. — Ты всегда делаешь меня свободной. С самого начала.
— Именно свободной? — погладил он её по голове. — И что же для тебя свобода?
— Это когда не нужно врать. Враньё вяжет меня по рукам и ногам. Терпеть этого не могу.
Даже после возвращения в комнату он не забыл её признание про боль.
Поэтому то, что происходило дальше этим вечером, плавно переходившим в ночь, девушку в очередной раз удивило и довольно сильно. Она была уверена, что он приготовил что-нибудь эдакое, необычное, из ряда вон и сверх меры и опять, уже в который раз, с отвисшей челюстью наблюдала за полным крахом своих прогнозов.
— Я заварю чай, — только вернувшись в гостиную, Андрей прошёл, включил камин и отправился по лестнице наверх, в столовую. Проделав там какие-то манипуляции, мужчина спустился с подносом в руках, на котором стояли заварочный чайник, блюдца и небольшие пластиковые рюмочки с десертами.
— Сейчас мы выпьем чаю, и я пойду в душ.
Тэсс даже не нашлась, что ответить на такое.
«Он что-то задумал. Не может быть всё так просто. Только не с ним».
Они пили чай за рабочим столом, к которому придвинули поближе камин. Тэсс, правда, сразу же опрокинула свою чашку на поднос. Ей пришлось сбегать наверх за губкой, всё вытереть и налить себе новую.
Но чаепитие всё равно удалось и это мягко сказано. Всё проходило спокойно, неспешно, расслабленно, по-домашнему уютно и интересно, как бывает интересно только с Андреем.