Memento mori

Спарк Мюриэл

– Будь посерьезнее, – сказала она, глядя на свои искореженные артритом руки.

Алек Уорнер посмотрел на часы.

– Тебе пора идти? – спросила она.

– Нет, у меня еще минут десять. Только что через парк ходу битых три четверти часа. У меня, знаешь ли, со временем поневоле туго. Мне ведь уже под восемьдесят.

– Очень я рада, что ты тут ни при чем, Алек – насчет телефонных звонков...

– Друг мой, ну это же все Летти навоображала, неужели не понятно.

– Ох, нет. Два раза ей передавали через Годфри. «Передайте, –

говорил некто, – даме Летти, что ее ждет смерть».

– Как, и Годфри тоже слышал? – удивился он. – Ну, тогда это, наверно, какой-нибудь сумасшедший. И что же Годфри? Испугался?

– Тут дама Летти ничего не говорила.

– Ты, ради бога, разузнай, как они реагируют. Только бы полиция не сцапала беднягу раньше времени. Такие могут быть интересные реакции. – Он поднялся.

– Да, Алек, погоди уходить, у меня к тебе еще кое-что.

Он снова сел и положил шляпу обратно на ее тумбочку.

– Ты знаешь миссис Джопабоком?

– Цунами? Супруга Рональда. Невестка Лизы Брук. Семьдесят первый год. Я с нею познакомился на пароходе возле Бискайского залива в тысяча девятьсот тридцатом. Она была...

– Она самая. Она состоит в нашем больничном комитете. Старшая сестра у нас никуда не годится. Все до одной хотят, чтобы ее перевели. Нужно входить в подробности?

– Не нужно, – сказал он. – Ты хочешь, чтобы я поговорил с Цунами.

– Да. Объясни ты ей, что сестра, о которой идет речь, попросту переутомилась, не по силам ей здесь. Недавно с нею даже вышел скандал, но его замяли.

– Сейчас мне с Цунами переговорить не удастся. Она легла на операцию на прошлой неделе.

– Серьезная операция?

– Рак матки. Но в ее возрасте это само по себе уже не так опасно.

– Что ж, значит, ты для нас пока ничего не сможешь сделать.

– Я подумаю, – сказал он, – с кем бы еще поговорить. Ты ведь, наверно, обращалась к Летти?

– Обращалась.

Он улыбнулся.

– Оставь ее. Пустая трата времени. Ты подумай как следует, Джин, не перебраться ли тебе в тот суррейский пансионат. Это ведь не слишком и дорого: нам на пару с Годфри вполне по карману. Думаю, что Чармиан тоже скоро там окажется. Джин, тебе непременно нужна отдельная комната.

– Теперь уже нет, – сказала мисс Тэйлор. – Я отсюда не поеду. У меня здесь друзья, это мой дом.

– До будущей среды, друг мой, – сказал он, взяв шляпу и пристально оглядывая бабунь, всех по очереди.

– Если приведется, – сказала она.

Два года назад, когда ее пристроили в эту лечебницу, она мечтала о частном пансионате в Суррее, о котором уж чересчур много толковали. Годфри всполошился насчет оплаты, он протестовал при ней и ссылался на всех своих друзей-прогрессистов, что, мол, новые бесплатные больницы для престарелых не в пример лучше оборудованы, чем частные заведения. Алек Уорнер, со своей стороны, подчеркивал, что все это еще не устоялось и что Джин Тэйлор с ее интеллектом и привычками, вероятно, будет весьма не по себе среди разношерстных

больничных пациенток.

– Мы обязаны позаботиться о ней, – говорил он, – хотя бы потому, что она во многом такова, какой мы ее сами сделали.

Он предложил взять на себя половину расходов по содержанию Джин в Суррее. Но дама Летти в итоге положила конец спорам, с вызовом заметив Джин: «Милая, да разве же сами вы не предпочтете ни от кого не зависеть? Собственно говоря, вы из числа той самой публики, для которой учреждаются дома призрения, они ваши. Вы прямо-таки обязаны воспользоваться своим правом...» И мисс Тэйлор отвечала: «Разумеется, я предпочитаю государственное обеспечение». Она распорядилась сама и оставила их спорить дальше, сколько им угодно, о том, как от нее избавиться.

Алеку Уорнеру лечебница не понравилась. В первую же неделю он уговаривал ее передумать. Она тоскливо колебалась. Боли ее усилились, до примирения с ними было еще далеко. И снова начали обсуждать и советоваться, не перевести ли ее в Суррей. Тем более, может, со временем и Чармиан очутится там же?

Теперь уже незачем, подумала она после ухода Алека Уорнера. Бабуня Валвона надела очки и принялась отыскивать гороскопы. Нет, теперь уже незачем, думала мисс Тэйлор. Зачем теперь-то, когда худшее позади.

* * *

На утро Чармиан простила миссис Петтигру. Она сама хоть и медленно, однако все же спустилась вниз. Вообще-то движения были затруднительны: миссис Петтигру довольно бережно помогла ей одеться.

– Все же, – заметила Мейбл Петтигру, – надо бы вам взять обыкновение завтракать в постели.

– Ну нет, – весело сказала Чармиан, пробираясь к своему месту вокруг стола и цепляясь за спинки стульев. – Это дурное обыкновение. Утренний час в постели – вот и все, что мне надо. Доброе утро, Годфри.

– Лидия Мэй, – сказал Годфри, погруженный в газету, – умерла вчера у себя в Найтсбридже, не дожив шести дней до девяноста двух лет.

– А, певичка из «Гейети», – отозвалась Чармиан. – Прекрасно ее помню.

– Вы сегодня утречком в хорошей форме, – заметила миссис Петтигру. – Не забудьте принять свои таблетки.

Она отвинтила колпачок поставленного ею же у тарелки Чармиан пузырька, извлекла из него две таблетки и положила их перед Чармиан.

– Я их уже приняла, – сказала Чармиан. – Перед утренним чаем, вы разве не помните?

– Нет, – сказала миссис Петтигру, – вы ошибаетесь, дорогая. Вот ваши таблетки.

– Хорошенькое состояние сколотила, – заметил Годфри. – Бросила сцену в тысяча восемьсот девяносто третьем и оба раза вышла замуж за денежный мешок. Интересно, сколько она оставила?

– Мне, конечно, где ее помнить, – сказала миссис Петтигру.

– Вздор, – сказал Годфри.

– Прошу прощения, мистер Колстон, я ее помнить не могу. Вы говорите, она бросила сцену в тысяча восемьсот девяносто третьем, а я в тысяча восемьсот девяносто третьем была еще ребенком.