Меловой крест
Шрифт:
Кстати, через несколько дней мы с Алексом, засев как-то теплым вечерком в открытом ресторанчике у Никитских Ворот, реконструировали, если так можно сказать, гипотетическое продолжение того темно-вишневого вечера. Мы с Алексом обожаем такие реконструкции, они будоражат наше низменное чувство все оболгать, обгадить, оплевать. И возвысить!
Итак, напоминаю. Торшер, заливающий пространство комнаты вишневым светом, пьяно-обольстительный вечер, распахнутое окно, зовущее на волю, и рокотание большого города, неторопливо проникающее в комнату вместе с неповторимыми запахами старого московского двора…
Отмечу, что мы не следственные работники,
…Итак, последние слова произнесены. Все молчат. Алекс удивленно рассматривает меня, будто видит впервые. Я с таким же удивлением разглядываю Алекса. Дина, воплощенное спокойствие, просто смотрит прямо перед собой и о чем-то думает.
Интересно, о чем может думать молодая красивая женщина? Молчание затягивается. Как все начинающие авторы, Юрок начинает беспокоиться. Он явно рассчитывал на другой прием. Он ждал если не восторгов, то, по крайней мере, сочувственного понимания и оживленного, заинтересованного и доброжелательного обсуждения.
Мы слышим частые удары по дереву. Это костяшки пальцев раздраженного отсутствием аплодисментов Юрка барабанят по подлокотнику кресла, играя отходную зорю взволнованному дебютанту.
— Ну? — наконец воинственно произносит автор.
Но мы молчим. Каждый из нас не вчера родился и умеет держать драматические паузы. Дина тоже молчит, постигая на ходу премудрости сценических приемов.
— Мне нужно знать одно. Хорошо это… или плохо? — пока еще сдерживается Юрок.
— Откровенно? — прищурившись, спрашивает Алекс.
Юрок безнадежно машет рукой. Чего уж там. Валяй откровенно.
— Если откровенно… — Алекс тянет, — то написано хорошо. Даже отлично! Но… много непонятного. Слова какие-то… квазиэволюция и потом эти… какие-то синкретические неожиданности. Приплел Наполеона. И какого-то Рахметова… Убери это… Если то, что мы сейчас услышали, рассматривать в качестве этюда или прелюдии… или первого опыта или, так сказать, упражнения, то… все это неплохо. Теперь о недостатках. Эклектично как-то все… То ты за одно хватаешься, то, не окончив первого, за другое… И еще, ты зачем это на американцев нападаешь? Ты видел хоть одного живого американца?
— Конечно, видел…
— Где?
— Где, где! Неважно, где!
— Так вот, американцы у тебя не убедительны! Выбрось!
— Черт с тобой, — со скрипом соглашается Юрок, — можно и выбросить…
.
— Правильно! — восклицает Алекс. — А то, понимаешь, начитаются Мартти Ларни, известного только у себя на родине да у нас, или какого-нибудь журналиста-конъюнктурщика брежневской закваски вроде Анри Дробовика и воображают, что узнали абсолютно всё об этой великой стране: у них там, в Америке, дескать, все сплошь дебилы и недоумки, которые считают Европу маленьким островком в Атлантическом океане.
— Хорошо, это начало романа. А о чем он, собственно, этот твой роман? — спросил я.
Юрок насупился.
— А о чем "Война и мир"? — с вызовом спросил он.
— Ого! Да ты никак замахнулся на нашего Льва, понимаете ли, Толстого. Послушай, какой же ты писатель? Писатель, он кто? Он, по справедливому замечанию одного знаменитого живодера, инженер человеческих душ. То есть человек, который разбирается в человеческой натуре не хуже, чем патологоанатом разбирается в трупах. А ты? Ты ведь
— Не понимаю…
— Дину обозвал пароходной сиреной…
— Дураки вы все!
— Ну вот! Что и говорить, аргумент веский… Особенно в теоретическом споре.
— Это не аргумент! Это констатация прискорбного факта. Мне жаль на старости лет разочаровываться в умственных способностях своих самых близких друзей, которых долгие годы ошибочно считал эталоном людей прозорливых и…
— И гениальных?..
— Еще чего!.. здравомыслящих!
— И все же, мне кажется, ты взялся за неподъемную задачу, — продолжал зудеть Алекс, — какое-то философствование… Людям это непонятно. Вопросы какие-то… наивные.
— Самые главные вопросы, — Юрок поднял указательный палец, — это вопросы всегда простые или, как ты говоришь, наивные. Мы научились отвечать на сложные вопросы, не решая их. А простые?..
— Простые… сложные, какая-то кабалистика… Эх, доведешь ты себя, Юрочек, этими рассуждениями до помешательства. Дождешься, отвезут тебя в клинику и поместят к психам! Хочешь?
— Я ничего не боюсь! — гордо выкрикнул Юрок.
— Верю! Но не кликушествуй! Ты всех пугаешь. Предрекаешь чуть ли не конец света. Вроде коммунистов. Тех тоже хлебом не корми, дай попророчествовать. Буревестник хренов! Хочешь стать провозвестником гибели человечества, иди к ним, к коммунякам. Будете вместе народ пугать. Писал бы ты лучше юмористические рассказы. Я уверен, у тебя получилось бы. Помнишь ту историю с голландским королем? После которой тебя выперли из АПН?
— Меня не за это… Меня за аморалку…
— Тебя за аморалку?! Не может быть! Ты же чист, как слеза ребенка!
— Ты так думаешь? Товарищи по партии думали иначе…
— Черт с ними, с этими товарищами! Расскажи, за что тебя выкинули?..
— Да… было дело. Вы, правда, хотите, чтобы я рассказал? Тогда слушайте… Прислала одна милая барышня, мать-одиночка, письмо в партком АПН, будто я отец ее малолетней дочери. Ну меня и поперли… Но сначала завели на меня персональное дело. Вызвали на партсобрание и устроили головомойку. Давай драить меня в хвост и в гриву… Облико морале, и все такое… Скрыл, мол, от товарищей по партии, что имею внебрачного ребенка. Неискренность стали шить… А мне, братцы, к тому времени до такой степени все остобрыдло, что я, когда дали слово, так их всех понес, что у них, у этих партийный сук, челюсти чуть не поотваливались… Особенно досталось от меня парторгу, старому пидеру-полковнику, который всегда громче всех орал, что он-де фронтовик и проливал кровь за родину. Ну, я всем и рассказал, как он воевал. Я сказал, что он не воевал, как другие, а бабами руководил, которые копали противотанковые рвы в сорок первом на подступах к Москве, и тогда еще себе рожу наел, когда объедал этих несчастных теток. И я знал, что говорил. Его через много лет после войны узнала одна из этих героических теток — тетя Света, наша апеэновская уборщица, и мне по секрету рассказала… И еще я им сказал, что в грязном белье копаются только ссучившиеся недоноски, у которых не в порядке психика. Какое кому дело до моих детей, если они вообще у меня есть? Это дело суда, а не партийного комитета. Как это они, интересно, установят, моя это дочь или — не моя? Будут проводить экспертизу с помощью линейки и граненого стакана? Под конец я сказал, что приличному человеку не место среди их свиных рыл…