Мелочи архи..., прото... и просто иерейской жизни
Шрифт:
В семидесятых годах мне часто приходилось бывать в Ленинграде. Там, помнится, было несколько очень хороших протодиаконов. С одним из них произошел курьезный случай в Великую Субботу.В этот день за утренним богослужением читается 15 паремий — текстов из книг Ветхого Завета. Обыкновенно их читают псаломщики или младшие диаконы, а протодиакон в это время находится в Алтаре и должен время от времени возглашать “Премудрость!” и “Вонмем!”...Так вот после этой самой службы отец протодиакон ехал в троллейбусе от Александро-Невской лавры. Сказывалось утомление от сегодняшнего продолжительного богослужения, да и от всей Страстной седмицы... Сидя в троллейбусе, он задремал. В это время водитель резко притормозил, и стоящий над дремлющим клириком пассажир инстинктивно ухватился
Среди самых знаменитых протодиаконов в двадцатые годы был покойный М.Д.Михайлов. Затем его переманили в театр, работать там было, разумеется, безопаснее. Но он притом от религии не отрекался, никаких кощунственных заявлений не делал. Когда он умер, Патриарх Пимен благословил отпеть его в облачении и поминать как протодиакона.
В артистической карьере М.Д.Михайлова был такой эпизод. Он снимался в печально известном фильме “Иван Грозный”, исполнял там роль протодиакона в сцене коронации царя. Мне рассказывали, что он, в конце концов, очень обиделся на киношеников, ибо, возглашая “многолетие”, он блеснул профессионализмом — тянул последнее слово едва ли не две минуты... А в готовом фильме это сильно урезали.— Что же теперь про меня диаконы скажут? — сетовал он. — Михайлов “многая лета” пропеть не может...
Забавное происшествие было и во время самой съемки. Надо сказать, что постановщику фильма С.Эйзенштейну разрешили снимать в Кремле, в Успенском соборе, т.е. в том самом месте, где это и происходило. Можно себе представить, как киношники набились в храм, затащили осветительные приборы... У Эйзенштейна, как известно, совершенная композиция кадра была едва ли не главной целью, а потому недоразумение, возникшее у него с М.Д.Михайловым, осообенно забавно. Итак, к съемке было все готово: протодиакон стоит на амвоне, звучат команды — “Свет!”, “Камера!”, “Начали!”... Михайлов поворачивается спиною к режиссеру и оператору и начинает говорить ектению...— Стоп! — истерически кричит Эйзенштейн. — Вы почему туда повернулись? Камера здесь!— А мне что ваша камера? — отвечает с амвона Михайлов. — Алтарь-то вот он...
Архиепископ Киприан рассказывал, что интронизация Патриарха Алексия проходила весьма торжественно, было множество высоких иностранных гостей, все московское духовенство. М.Д.Михайлов в гражданском костюмчике стоял на клиросе, и по щекам его текли слезы зависти. Ведь если бы он не ушел в театр, то был бы одной из самых первых фигур этого всеправославного торжества...
Владыка Киприан рассказывал мне и о другой московской знаменитости — протодиаконе Михаиле Холмогорове. Он говорил, что в свое время ценители красоты богослужений делились на две партии — поклонников Михайлова и почитателей Холмогорова. (Сам Владыка был среди последних.) При этом Холмогоров сохранил верность Церкви в самые трудные времена. А соблазны были и у него. Раз его уговорили спеть что-то такое на радио. И он согласился... Однако же, дойдя до двери радиодома, раскаялся и не вошел.
Будучи еще священником, архиепископ Киприан служил с одним диаконом. Как-то на молебне этот диакон громогласно помянул некую “девицу со чады”.Когда служба отошла, будущий Владыка говорит ему:— Ты что же, отец диакон, девицу-то позоришь?— А что такое?— Какие же у девицы могут быть чада?— А я это не подумал. Я просто хотел ее получше помянуть...
Вспоминается мне некролог по одному маститому протодиакону, напечатанный в свое время в “Журнале Московской Патриархии”. Писал его человек, как видно, весьма далекий от приходской жизни. В частности, повествуя о благочестии покойного, автор упомянул, что тот на ектеньях читал не только общий синодик, но и многочисленные записки, которые у него всегда были при себе. (А это последнее доказывает вовсе не набожность, а то, что у покойного была, так сказать, своя клиентура и притом, надо думать, обширная.)
Одна старая москвичка в свое время была свидетельницей скандальной
Я довольно близко знал лишь одного протодиакона — отца Константина Егорова, который до смерти своей служил в Скорбященском храме на Большой Ордынке. По незлобивому своему характеру, да и по развитию, это был сущий младенец. В церковном хоре он пел с детства, а потом долгие годы был оперным певцом. Пик его сценической карьеры был, кажется, музыкальный театр Уфы, где он был солистом. При этом злые языки утверждали, что на всех спектаклях, в которых он участвовал, из-за него обязательно происходило какое-нибудь недоразумение. То же самое частенько происходило и на богослужениях.Помню, как-то на всенощной, в последней, просительное ектенье он вдруг произнес:— О предложенных честных Дарех Господу помолимся.(Это — из последования литургии, а на всенощной смысла не имеет.)
В день Святители Николая служится торжественный молебен, в конце которого архиерей должен был читать молитву. Протодиакону надлежало возгласить:— Иже во святых отцу нашему Николаю, архиепископу Мир Ликийских, чудотворцу помолимся!Отец Константин пожевал губами и произнес:— Отцу Николаю помолимся!Архиепископ Киприан прочел молитву. Молебен кончился.Уже в Алтаре Владыка сказал:— Хорошо, что хоть в клире нашем отца Николая нет, а то совсем бы уж неловко было...
Помню два случая, когда протодиакон выводил архиерея из терпения. Первый — на вечерне в Прощеное воскресение. Отец Константин, как видно, после литургии “заговелся”, а потому вечером явился в храм несколько более оживленным нежели обычно.После входа он встал рядом с архиереем на горнее место и запел прокимен, но перепутал слова — вместо “Не отврати лица Твоего от отрока Твоего...” — у него вышло:— Не отврати лица моего от отрока Твоего...
Другой раз отец Константин рассердил архиерея в Великую Субботу. Ему довелось читать на утрени Апостол — послание к Коринфянам. Там несколько раз встречается слово “квас” — “мал квас”, “ветхий квас”, “квас злобы и лукавства”. А под конец говорится: “Писано бо есть: проклят всяк висяй на древе”. Вот протодиакон и прочти после всего этого:— Проклят квас висяй на древе...После службы архиепископ долго не мог успокоиться:— Ну как это можно так сказать: квас висяй на древе?..Один из батюшек, чтобы несколько разрядить обстановку, говорит:— Ну, а если в кувшине, Владыка?
Царствие небесное отцу Константину!.. Повторяю: был он незлобив и наивен, как младенец, и это проявлялось во всем.Перед служением литургии священник спрашивает его:— Вы сегодня приобщаться будете?Протодиакон озабоченно осматривается и произносит:— Надо бы причаститься... Сегодня не в приделе — в главном храме служим...
Надо добавить, что я старого протодиакона любил и всегда старался ему услужить. (Хотя, честно говоря, мне не нравилась его театрализованная манера служить.) Раз, помню, перед службой он обращается ко мне:— Я служебник забыл... Сходи в раздевалку, там у меня в кармане подрясника.Всенощная должна вот-вот начаться, я поспешил, отыскал его подрясник, сунул руку в карман и чуть не вскрикнул от боли — мне в ладонь вонзилось что-то острое. Это был штопор, который находился в кармане вместе с маленьким служебником...