Мегрэ в тревоге
Шрифт:
Дворецкий заметно смутился, заговорил тише:
— Да. На четвертом. Мы с женой спим в мансарде.
— И вы можете просматривать дом напротив?
Они не уловили ни звука, но дверь салона приоткрылась, и Мегрэ узнал в ее проеме силуэт свояченицы Юбера Верну.
— Что такое, Арсен?
Она, конечно, видела комиссара, но обращалась не к нему.
— Я сказал господину Мегрэ, что месье не принимает.
Она все же повернулась к посетителю:
— Вы хотите поговорить с моим зятем? — Она смирилась
Женщина находилась одна в обширном салоне с опущенными на окнах шторами; на одноногом столике стояла единственная лампа, кое-как освещавшая помещение. Ни открытой книги, ни газеты, ни какого-нибудь рукоделия — ничего. Она, должно быть, так и сидела тут в одиночестве, в полнейшем безделье, когда он поднял входной молоточек.
— Я могу принять вас вместо него.
— Но я хотел увидеться именно с ним.
Тогда она подошла к столику, на котором стояли несколько бутылок, схватила одну из них, в которой, судя по этикетке, находилась водка из виноградников Бургундии, но теперь она была пуста.
— В полдень бутылка была заполнена наполовину, а он находился тут не более четверти часа, пока мы еще сидели за столом.
— И часто с ним такое случается?
— Почти ежедневно. А теперь он будет спать до пяти или шести вечера, а потом глядеть на мир мутным взором. Мы с сестрой пытались прятать спиртное, но он все равно ухитряется делать по-своему. Так пусть уж это происходит здесь, нежели в Бог ведает каком питейном заведении.
— А он их посещает?
— Откуда нам знать? Он уходит тайком, через заднюю дверь, а когда уже потом мы видим, как у него глаза лезут на лоб и начинает путаться речь, становится ясно, что это значит. Кончит так же, как и его отец.
— И давно это началось?
— Тянется уже годами. Допускаю, что и раньше он попивал, но, видно, это не так бросалось в глаза. Он выглядит моложаво, но на самом-то деле ему уже шестьдесят семь лет.
— И все же я попрошу дворецкого провести меня к нему.
— Вы не хотите прийти попозже?
— Я вечером уезжаю в Париж.
Она поняла, что дискутировать далее бесполезно, и встряхнула колокольчик. Появился Арсен.
— Проводите господина комиссара к месье.
Арсен удивленно взглянул на нее, будто спрашивая, достаточно ли она обдумала это распоряжение.
— Будь что будет!
Без дворецкого Мегрэ, бесспорно, потерялся бы в коридорах, которые все время пересекались — широкие и гулкие, как в монастыре. Он мельком увидел кухню, где поблескивала медная посуда и, как и в Гро-Нуайе, на столе стояла бутылка белого вина, вероятнее всего предназначенная для Арсена.
Тот, казалось, перестал что-либо понимать в поведении Мегрэ. После заданного вопроса о его личной комнате, он ожидал настоящего допроса. А комиссар ни о чем его более не спрашивал.
В
— Это я, месье! — произнес он, повысив голос, чтобы его услышали изнутри. — Поскольку оттуда донеслось какое-то неразборчивое бормотание, Арсен добавил: — Со мной рядом находится комиссар, и он настаивает на том, чтобы встретиться с вами.
Какое-то время они неподвижно простояли около входа, в комнате кто-то ходит туда-сюда, наконец дверь приоткрылась.
Свояченица не ошиблась, говоря о вылезавших из орбит глазах, которые сейчас с каким-то изумлением уставились на Мегрэ.
— Это вы! — прошепелявил заплетающимся языком Юбер Верну.
Он лежал, должно быть, в одежде. Та была сильно помята, волосы свешивались прядями на лоб, и он машинальным жестом провел по ним рукой.
— Что вам угодно?
— Хотел поговорить с вами.
Хозяину сейчас было трудно выставить его вон. Верну, видимо еще не пришедший в себя окончательно, посторонился. Помещение было очень просторное, весьма сумрачное, выделялись кровать с деревянным резным балдахином и выцветшие шелковые шторы на окнах.
Вся мебель была старинная, более или менее выдержанная в одном стиле и напоминала обстановку часовни или ризницы.
— Позвольте?
Верну прошел в ванную, налил стакан воды и прополоскал горло. Вернувшись, он почувствовал себя немного получше.
— Присаживайтесь. В это кресло, пожалуйста. С кем-нибудь уже виделись?
— С вашей свояченицей.
— И она, конечно, сказала, что я напился.
— Она показала мне бутылку из-под виноградной водки.
Он передернул плечами:
— Одна и та же песня. Женщины не могут этого понять. Мужчина, которому внезапно сообщили о смерти сына… — На глаза Верну навернулись слезы. Голос спал, стал плаксивым. — Это тяжелый удар, комиссар. Особенно когда сын единственный. Что поделывает его мать?
— Ни малейшего представления…
— Она непременно сошлется на то, что плохо себя чувствует. Это ее излюбленный трюк. Заболела и все, и никто ничего не решается ей сказать. Понимаете меня?
И тогда ее во всем подменяет сестра: она называет это «прибрать дом к рукам»…
Юбер Верну невольно заставлял воспринимать себя как бывалого актера, который любой ценой стремится возбудить к себе жалость. Выражение его слегка одутловатого лица менялось с потрясающей быстротой. Всего за несколько минут на нем последовательно проступили огорчение, некоторая боязнь, затем родительская боль в связи с утратой любимого чада, горечь в отношении обеих женщин. Теперь на поверхности вновь появился страх.
— И с какой стати вы захотели увидеться со мной?
Мегрэ, который так и не сел в указанное ему кресло, вытащил из кармана обрезок трубы и положил его на стол.