Мегрэ в тревоге
Шрифт:
«Ваш сын умер», — все же выдал я наконец.
Он мне в ответ:
— Это вы его убили?
— Он покончил жизнь самоубийством сегодня утром в комнате своей любовницы.
— Произвело ли это на него впечатление? — поинтересовался собеседник.
— Мне показалось, что для него это было шоком. Он открыл рот, чтобы задать вопрос, но ограничился тем, что тихо пролепетал:
— Значит, у него была любовница!
Он не пытался выяснить ни кто она, ни что с ней стало. Прямо прошел к двери, открыл ее и, выпуская меня,
— Может, теперь-то эти люди оставят нас в покое.
И указал движением подбородка на собравшихся на тротуаре с другой стороны улицы зевак и журналистов, воспользовавшихся тем, что он появился на пороге, чтобы сфотографировать его.
— Он не пытался их избежать?
— Наоборот. Заметив щелкоперов, он чуть задержался лицом к ним, взглянул прямо в глаза, а потом медленно закрыл дверь, и я услышал, как он задвигал засовы.
— А что с девушкой?
— Я заехал в больницу. Шабирон дежурит у ее изголовья. Уверенности в том, что все обойдется благополучно, пока нет из-за какого-то там врожденного недостатка сердца.
Не притрагиваясь к кофе, он опрокинул одним махом рюмку коньяку и поднялся.
— Могу теперь пойти пообедать?
Шабо жестом выразил согласие и встал, чтобы проводить Ферона.
— Чем теперь мне заняться?
— Еще не знаю. Зайдите ко мне на службу. Прокурор будет там ждать меня в три часа.
— Я на всякий случай оставил двух сотрудников перед домом на улице Рабле. Там постоянно толпится народ, люди ходят туда-сюда, останавливаются, о чем-то переговариваются вполголоса.
— Они не возбуждены?
— Теперь, когда Ален Верну покончил с собой, думаю, опасность беспорядков миновала. Вы знаете, как это бывает.
Шабо посмотрел на Мегрэ с таким видом, словно хотел сказать: «Видишь!»
Как бы он был рад услышать сейчас от своего друга в ответ: «Ну конечно же. Все кончено».
Вот только Мегрэ не проронил ни слова.
Глава 8
Инвалид из Гро-Нуайе
Немного не доходя до моста, если идти от дома Шабо, Мегрэ повернул направо и в течение десяти минут шел вдоль длинной улицы — совсем не городской по виду, хотя вовсе и не сельской.
Сначала шли и шли дома — белые, красные, серые, включая огромное здание виноторговца и принадлежавшие ему же винные склады; все они лепились друг к другу, хотя и не так, как, к примеру, на улице Репюблик, а некоторые, беленные известью и одноэтажные, вообще чуть ли не напоминали хижины, крытые соломой.
Затем появились прогалины, какие-то переулочки, за которыми проглядывались полого спускавшиеся к реке огороды, порой на глаза попадалась какая-нибудь белая козочка, привязанная к колышку.
Тротуары были практически безлюдны, но в полумраке, за открытыми дверями, можно было увидеть в сборе целые семейства, либо слушавшие радио, либо вкушавшие сладкие пироги,
Постепенно все чаще стали попадаться сады, пустыри между опоясывающими их стенами увеличивались, Вандея все ближе надвигалась на улицу, усеянную ветками, сорванными с деревьев недавними шквальными ветрами.
Мегрэ, отказавшись от машины, начал уже сожалеть о своем решении, ибо не предполагал, что его путь окажется столь долгим, тем более что солнце стало припекать макушку. Ему понадобилось почти полчаса, чтобы добраться до перекрестка Гро-Нуайе, после которого, как представлялось, шли уже сплошные луга.
Трое парней, одетых в темно-синие спецовки, с покрытыми лаком волосами, стояли, прислонившись спинами к двери постоялого двора, и, видимо не представляя, с кем имеют дело, поглядывали на комиссара с агрессивной иронией, свойственной сельским жителям по отношению к заплутавшему в их краях горожанину.
— Где тут дом мадам Паж? — осведомился он у них.
— Вы хотите сказать Леонтины?
— Я не знаю ее имени.
Этого было достаточно, чтобы они расхохотались. Им казалось странным, что кто-то мог этого не ведать.
— Если вы говорите о ней, то вон та дверь.
Дом, на который они указали, был одноэтажным и настолько низким, что Мегрэ мог рукой дотянуться до его крыши. Выкрашенная в зеленый цвет дверь состояла из двух половинок, как это бывает в конюшнях, — открытой верхней и прикрытой нижней.
Поначалу он не увидел ни души в очень бедно выглядевшей кухне, где наряду с печкой в белых изразцах наличествовал круглый стол, покрытый клеенкой в клеточку, на котором стояла пестрая ваза, скорее всего выигранная на какой-нибудь деревенской ярмарке; каминная полка была заставлена безделушками и фотографиями.
Мегрэ качнул колокольчик, подвешенный на тонкой веревке.
— В чем дело?
Он увидел, как хозяйка через дверь, распахивавшуюся влево, выходит из комнаты, которая вместе с кухней и составляла собственно дом. Женщине можно было с равным успехом дать как пятьдесят, так и шестьдесят пять лет. Сухая и жилистая, напоминавшая горничную из отеля, она вглядывалась в него с присущим крестьянам недоверием и не подходила ко входу.
— Что вам надо? — Затем сразу же: — Это не ваше фото они тиснули в газете?
Мегрэ услышал, как кто-то зашевелился в комнате.
Мужской голос поинтересовался:
— Кто это там, Леонтина?
— Да комиссар из Парижа.
— Комиссар Мегрэ?
— Думаю, так его и зовут.
— Пусть входит.
Не двигаясь с места, она повторила:
— Входите.
Комиссар сам приподнял щеколду, дабы открыть нижнюю половинку двери. Леонтина не приглашала его присесть, вообще ничего не говорила.