Мегрэ в тревоге
Шрифт:
— Вот эту логику я и пытаюсь выявить начиная с первого преступления.
— Именно с него?
— Ну со второго. Впрочем, уже после насильственной смерти дяди я подумал, а не замешан ли в ней какой-нибудь невменяемый субъект?
— И вы что-нибудь выяснили?
— Еще нет. Я лишь вычленил кое-какие образующие эту проблему элементы, которые могут нас сориентировать.
— Например?
— Пожалуйста! Он наносит удар спереди. Не так-то легко изложить мою мысль в упрощенном виде. Человек, решившийся на убийство ради самого убийства, то есть на то, чтобы лишить
— До сих пор это было не слишком сложно.
Верну нахмурился, почувствовав иронию в голосе Мегрэ. В сущности, не исключено, что он из числа застенчивых. Не смотрел в глаза. Укрываясь за толстыми стеклами очков, довольствовался тем, что украдкой бросал на собеседника острые взгляды, и тут же отводил глаза, уставившись в какую-то точку пространства.
— Но вы согласны с тем, что он из кожи вон лезет, лишь бы его не обнаружили?
— Да, все выглядит таким образом.
— И тем не менее в течение одной недели он трижды нападает на людей и каждый раз добивается своей цели.
— Верно.
— Во всех трех случаях он мог бы ударить сзади, что уменьшало бы вероятность того, что жертва успеет закричать.
Мегрэ пристально вглядывался в Верну.
— Даже сумасшедший не совершает поступков беспричинно. Исходя из этого, я делаю вывод, что этот убийца жаждет бросить вызов судьбе или же презирает тех, на кого обрушивает свои удары. Некоторые люди испытывают потребность самоутвердиться, пусть даже ценой преступления или ценой их серии. Иногда это делается из-за стремления самим себе доказать собственное могущество, значимость или отвагу. Другие убеждены, что им необходимо взять реванш над ближними.
— До настоящего времени этот тип атаковал только слабых. Робер де Курсон был семидесятитрехлетним стариком, вдова Жибон — калека, а Гобийяр в момент нападения был мертвецки пьян.
На этот раз заговорил следователь, по-прежнему держась рукой за подбородок и, судя по внешнему виду, весьма довольный собой:
— Я тоже подумал об этом. Возможно, это какой-то симптом, но нельзя исключать и случайность. Я стремлюсь обнаружить хоть какую-то логику, определяющую поступки и поведение незнакомца. Стоит нам ее выявить — и до его задержания рукой подать.
Он говорил «нам», как если бы само собой разумелось, что он тоже участвует в расследовании. Шабо не воспротивился этому.
— Поэтому-то вы и гуляли вчера вечером? — спросил комиссар.
Ален Верну вздрогнул и слегка покраснел.
— Отчасти. Я действительно направлялся к другу, но признаю, что вот уже три дня, как брожу по улицам столь часто, как могу, изучая поведение прохожих. Город наш небольшой. Вполне правдоподобно, что убийца не ушел в подполье и не избегает появляться на людях. Как и все, ходит по тротуарам, даже пропускает рюмку-другую в кафе.
— Вы полагаете, что сумеете распознать его, если встретите?
— Возможно, и так.
— Считаю, что Ален может оказаться нам полезным, —
Доктор встал. В этот момент в коридоре послышался шум, в дверь постучали, и в проем просунулась голова инспектора Шабирона.
— Ах, вы не один? — сказал он, глядя при этом не на Мегрэ, а на Алена Верну, чье присутствие здесь, видимо, представлялось ему неуместным.
— В чем дело, инспектор?
— Я тут привел одного, хотел, чтобы вы его порасспросили.
Доктор заявил:
— Я ухожу.
Его не удерживали. Пока он покидал помещение, Шабирон не без горечи бросил Мегрэ:
— Ну что, патрон, похоже, вы все же встряли в это дело?
— Это газета так утверждает.
— Вполне может статься, что расследование не займет много времени. Допускаю даже, что оно завершится через несколько минут. Так я приглашаю своего свидетеля, господин следователь? — И, повернувшись в сторону полусумрачного коридора, рявкнул: — Проходи! И не бойся.
Чей-то голос откликнулся:
— А мне ничуть и не страшно.
В кабинет вошел низенький человечек, худой, с бледным лицом и жгучими глазами, одетый в костюм цвета морской волны.
Шабирон представил его:
— Эмиль Шалю, преподаватель в школе для мальчиков. Садись, Шалю.
Шабирон был из тех полицейских, кто обращается на «ты» равно как к обвиняемым, так и к свидетелям, будучи уверенным в том, что это производит на них впечатление.
— Этой ночью, — начал он, — я принялся опрашивать жителей улицы, на которой убили Гобийяра. Не исключаю, будут утверждать, что это, мол, рутина… — Шабирон покосился на Мегрэ, словно комиссар был личным врагом рутины. — Случается, однако, что она оказывается полезной. Улица эта не длинная. Нынешним утром я ранехонько продолжил ее прочесывать. Эмиль Шалю живет в тридцати метрах от того места, где было совершено преступление, на третьем этаже дома, в котором первый и второй заняты под офисы. Давай, Шалю, выкладывай.
Тот только и ждал момента, когда смог бы начать говорить, хотя явно не питал никаких симпатий к следователю. А посему повернулся в сторону Мегрэ:
— Я услышал шум на тротуаре, похожий на топанье на месте.
— Во сколько?
— Чуть позже десяти вечера.
— Дальше.
— Шаги удалились.
— В каком направлении?
Следователь задавал вопросы, но каждый раз посматривал на Мегрэ, как бы желая передать слово ему.
— В сторону улицы Репюблик.
— Шаги ускоренные?
— Нет, нормальные.
— Мужские?
— Наверняка.
У Шабо был вид человека, расценившего, что это не столь уж и знаменательное открытие, но инспектор вмешался:
— Дождитесь продолжения. Скажи им, что было потом, Шалю.
— Прошло несколько минут, и также со стороны улицы Репюблик в улицу втянулась группа людей. Они сгрудились на тротуаре, громко между собой переговариваясь.
Я услышал, как произнесли слова — сначала «доктор», затем «комиссар полиции», — поднялся, чтобы выглянуть в окно и выяснить, что случилось.