Мегрэ напуган

Сименон Жорж

– В Фонтенэ точно нет. Слишком он всем известен, и его похождения сразу бы выплыли наружу.

– А вы? О вашем романе знают?

– Нет. Со мной дело обстоит иначе. Не исключено, что во время поездок в Париж или Бордо отец позволяет себе поразвлечься.

Он прошептал для самого себя:

– Бедный отец!

Мегрэ удивленно взглянул на него.

– Вы его любите?

Ален стыдливо признался:

– Во всяком случае мне его жалко.

– И так было всегда?

– Еще хуже. Сейчас мать и тетка

слегка успокоились.

– В чем они его упрекают?

– В том, что он простолюдин, сын скототорговца, пьянствовавшего в деревенских кабаках. Курсоны так и не смогли простить ему, что стали в нем нуждаться, понимаете? А во времена старого Курсона ситуация была ещё тяжелее, ибо был более несносным и грубым, чем его дочери и сын Робер. И до самой кончины отца все Курсоны будут относиться к нему оскорбительно за то, что живут исключительно его щедротами.

– А как обращаются с вами?

– Как с Верну. И моя жена, дочь виконта де Кадёй, выступает с ними в союзе.

– Сегодня вечером вы намеревались мне сообщить именно об этом?

– Не знаю.

– Может, хотели поговорить об отце?

– Мне желательно было узнать ваше мнение о нем.

– А не были ли главным образом озабочены тем, чтобы выяснить, не разузнал ли я о существовании Луизы Сабати?

– Кстати, а как вы вышли на нее?

– Через анонимку.

– Следователь знает? А полиция?

– Их это не колышет.

– Но они займутся этим?

– Нет, если достаточно быстро выявят убийцу. Письмо-наводка у меня в кармане. О встрече с Луизой я Шабо не сообщал.

– Почему?

– Ибо не считаю, что на нынешнем этапе расследования эти факты представляют интерес.

– Она тут не при чем.

– Послушайте, месье Верну...

– Да.

– Сколько вам лет?

– Тридцать шесть.

– Когда закончили учебу?

– В двадцать пять я ушел с медицинского факультета, после чего проработал ещё пару годков интерном в больнице Святой Анны.

– Вы никогда не пытались жить самостоятельно?

Вопрос комиссара его заметно обескуражил.

– Не хотите отвечать?

– Нечего сказать. Вы все равно не поймете.

– Не хватает духа?

– Так и знал, что вы расцените это подобным образом.

– Ну не вернулись же вы в Фонтенэ-ле-Конт ради защиты отца?

– Видите ли, все проще и одновременно сложнее. Просто однажды я приехал сюда на несколько недель, чтобы отдохнуть.

– И застряли?

– Да.

– Слабоволие?

– Если хотите. Хотя было бы неточно объяснить происшедшее только этим.

– У вас сложилось впечатление, что поступить иначе было невозможно?

Ален предпочел тему.

– Как поживает Луиза?

– Думаю, как всегда.

– Не обеспокоена?

– А вы давно с ней не виделись?

– Уже два дня. Вчера вечером я ведь направлялся не к другу, а к ней.

А после случившегося уже не решился продолжать путь. Сегодня тоже. Этим вечером обстановка ещё более ухудшилась с появлением патрулей. Теперь понимаете, почему уже после первого убийства общественное мнение обрушилось на нас?

– Я частенько отмечал подобный феномен.

– Но почему они набросились на нашу семью?

– Кого, по-вашему, они подозревают? Вашего отца или вас?

– Им безразлично, лишь бы это был кто-то из нас. В равной мере их устроила бы и моя мать, как, впрочем, и тетка.

Они вынуждено прервали беседу, так как послышались шаги. То были два человека с повязками на рукавах, в руках - дубинки; проходя мимо, они внимательно их осмотрели. Один даже направил в их сторону луч карманного фонарика и, удаляясь, громко пояснил своему спутнику:

– Это Мегрэ.

– Второй - сын Верну.

– Ага, я узнал его.

Комиссар посоветовал своему собеседнику:

– Вам лучше вернуться домой.

– Согласен.

– И не вступать с ними в полемику.

– Благодарю вас.

– За что?

– Ни за что.

Он не протянул руки на прощание. И удалился в направлении моста со сдвинутой набекрень шляпой, наклонившись по ходу вперед; патруль тут же остановился и молча наблюдал за Верну.

Мегрэ передернул плечами, вошел в гостиницу и стал дожидаться, пока ему дадут ключ. Выяснилось, что на его имя поступили ещё два письма, но бумага и почерк на сей раз были другими, чем ранее.

Глава шестая

Месса в половине одиннадцатого

По воскресеньям Мегрэ, проснувшись, частенько начинал тянуть время, отдаваясь грезам. Этой потаенной от всех игре он предавался ещё в раннем детстве. Случалось такое с ним и гораздо позже, когда он лежал в постели рядом с женой и старался, чтобы та не заметила его особого состояния расслабленности и неги. Порой она, уже принося чашку кофе, ошибалась:

– О чем это ты размечтался?

– А что?

– Да вид у тебя такой, словно ты очутился на седьмом небе.

Вот и сегодня, в Фонтенэ, очнувшись ото сна, он не стал открывать глаза, почувствовав, как солнечный луч упорно пробивается сквозь его сомкнутые веки. И он не только ощущал его физически. Казалось, он воочию видит это копьецо света, покалывавшего через тонкую кожу и, наверное, из-за кровеносных сосудиков, её пронизывавших, в мозгу Мегрэ возникал образ солнца, иного, чем в жизни, куда более багрового, жизнеутверждающего и торжествующего, как на картинах художников.

И с помощью этого необычного светила он мог сотворить себе личный, особый мир с брызжущими во все стороны искрами, разбушевавшимися вулканами и низвергавшимся каскадами плавящегося золота. Для этого достаточно было лишь слегка пошевелить ресницами, используя их как сетку, - совсем как в калейдоскопе.