Мегрэ колеблется
Шрифт:
— Как спал?
— Отлично!
— Придешь завтракать?
— Да, постараюсь.
— Хочешь рыбы?
— Ага. Хорошо бы жареного ската.
Когда через полчаса Мегрэ вошел к себе в кабинет на набережной Орфевр, он удивился и даже растерялся, увидев там Лапуэнта. Молодой инспектор, бледный и утомленный, дремал в кресле. Вероятно, зная, как встревожен его начальник, бедняга, вместо того, чтобы оставить письменное донесение и отправиться спать, решил дождаться самого комиссара.
— Лапуэнт, что же ты, голубчик?
Инспектор
— Обожди минутку.
Ему хотелось сначала убедиться, что нет нового анонимного письма.
— Ладно… Рассказывай.
— Значит, так. Пришел я туда около шести часов вечера. Обратился к швейцару — Ламюру. Он уговорил меня пообедать вместе с ним и с его женой. Сразу же после меня, в десять минут седьмого, появился молодой Парандон по прозвищу Гюс…
Лапуэнт вытащил из кармана блокнот и стал сверяться со своими записями.
— Один?
— Да. И под мышкой у него были учебники. Через несколько минут пришел какой-то женоподобный тип с кожаным чемоданчиком. Ламюр сказал, что это парикмахер перуанки и что, наверно, она собирается куда-нибудь на бал или вечер… А сам красное хлещет.
Кстати сказать, он целую бутылку выдул. Его удивляло и даже огорчало, что я не составил ему компании.
Дальше… В семь сорок прикатила дама в шикарной машине с шофером. По словам швейцара — мадам Гортензия, сестра мадам Парандон. Обычно они выезжают вместе. Она замужем за Бенуа-Биге, человеком богатым и влиятельным. А шофер у них испанец.
Лапуэнт смущенно улыбнулся:
— Простите, если все эти подробности вам не интересны, я от нечего делать записывал все подряд… В половине девятого под арку подали лимузин, и вскоре из лифта вышла чета перуанцев. Он — во фраке, она — в открытом вечернем туалете и в такой меховой вроде… епитрахили. Вряд ли когда-нибудь еще увидишь этакое.
Без пяти девять вышли мадам Парандон с мадам Гортензией. Потом я узнал, куда они отправились. Шоферы обычно по возвращении заходят в швейцарскую пропустить рюмочку — у Ламюра всегда есть пол рукой литр красного… Так вот, шофер сказал, что в отеле «Крийон» устраивали бридж с благотворительными целями.
Дамы вернулись вскоре после полуночи. Сестра поднялась и оставалась около получаса. Вот тут-то шофер и зашел в швейцарскую выпить.
На меня никто не обращал внимания; верно, думали, что я просто какой-нибудь приятель Ламюра… А знаете, как трудно было отказываться, когда подносят винца.
Мадемуазель Парандон, или, как ее называют, мадемуазель Бэмби, вернулась около часа ночи.
— А ушла когда?
— Не знаю. Не видел, как выходила. Значит — обедала не дома. Ее провожал молодой человек — она поцеловала его на лестнице, ничуть не стесняясь нас.
Я спросил у Ламюра, заведено у нее так, что ли? Оказывается, да, и это у нее постоянный, только неизвестно, кто он
Лапуэнт словно бубнил зазубренный урок, изо всех сил борясь со сном и не сводя глаз с блокнота.
— А ты ничего не сказал, когда ушли мадемуазель Ваг, Тортю и Бод.
— Я потому не отметил их, что они ушли в свое обычное время — в шесть часов. Спустились по лестнице, а не на лифте, простились и разошлись в разные стороны.
— Ну, дальше.
— Два-три раза я поднимался на четвертый этаж, но ничего особенного не видел и не слышал. С таким же успехом я мог бы слоняться ночью по церкви.
Перуанцы вернулись около трех часов ночи — ужинали в «Максиме». А до того они побывали на премьере кинофильма на Елисейских полях. Они живут совсем по-парижски.
Ну вот и все, что было ночью. Уж действительно можно сказать, что ни одна собака не пробежала, потому что во всем доме никто не держит животных, кроме перуанцев — у них попугай.
Да, я, кажется, не сказал, что Фердинанд — метрдотель Парандонов, отправился спать в десять часов, а кухарка ушла в девять.
Утром первым явился Фердинанд — в семь часов. Он вышел со двора и отправился в закусочную на Цирковой улице, где всегда пьет кофе. Не было его с полчаса. За это время пришли кухарка и уборщица Маршан. Шофер — он живет в комнате над гаражом, рядом с Фердинандом, — поднялся в квартиру Парандонов, там ему дают завтрак.
Я не сразу записал все это, и потому записи не очень-то в порядке. За ночь я раз десять подслушивал под дверью Парандонов, и ничего не было слышно.
Шофер, как вегда по утрам, вывел хозяйскую машину во двор и давай драить ее…
Лапуэнт сунул блокнот в карман:
— Вот и все, патрон. Потом пришел Жанвье, я представил его Ламюру, а оказалось — они уже знакомы. И я ушел.
— Ну, теперь ступай скорее спать, голубчик.
Через несколько минут в коридоре прозвучит сигнал на утренний рапорт. Мегрэ поспешно набил трубку, вскрыл конверты и наскоро просмотрел почту.
На душе у комиссара стало легче. И было от чего!
А все же у Мегрэ сосало под ложечкой, и его не оставлял какой-то смутный страх.
У начальника разговор шел, главным образом, о сыне одного министра, попавшем в четыре часа утра в автомобильную катастрофу. Дело заключалось не только в том, что парень был пьян, а еще и в том, что если бы назвали фамилию сопровождавшей его девицы (которую пришлось отправить в больницу), это вызвало бы скандал. Водитель, на машину которого молодчик наехал, погиб на месте.
— Какие соображения по этому поводу у вас, Мегрэ?
— У меня? Да никаких, господин начальник.
Как только дело касалось политики или кого-либо с ней связанного, комиссара как ни бывало. Он умел напускать на себя отсутствующий, почти глуповатый вил.