Медуза
Шрифт:
– Может, за таблетками и пошла, – задумчиво сказала Катя. – У нее кончились, что ли, помнишь? Хотя нет, тогда бы она далеко не ушла, аптека-то у них в доме…
– Так она и не ушла, ее во дворе сбили!
– Как – во дворе?
– А вот так! Не знаю я как! Пронеслась какая-то сволочь, причем, видимо, на полной скорости, ну и не остановилась, ясное дело. Вроде кто-то издали увидел и подбежал. Так Федя говорит. Темно там было, ничего толком не разглядишь. Ни номера, ни цвета – ничего…
Последние слова она договаривала, думая как будто о другом. В эту же секунду между ними прошло что-то странное, смутная мысль, заставившая обеих вздрогнуть и застыть на месте. А потом Лера заговорила снова, ухватив Катю
– Ты понимаешь, что это значит?
– Может значить, – поправила Катя, все еще надеясь победить подступающий хаос логикой. – А может и не значить. Пойдем, холодно стоять.
Лера покорно сделала пару шагов, но тут же снова остановилась.
– Катя, пожалуйста! – в голосе звучало что-то похожее на настоящую мольбу. – Ну послушай, я же не прошу тебя со мной соглашаться! По-твоему, это совпадение, тебе так комфортнее – пускай, на здоровье. Но, пожалуйста, пожалуйста, давай рассмотрим другую возможность! Давай обсудим как следует, чтоб все по полочкам, как ты умеешь. Я не говорю сегодня – сегодня ночь на дворе. А завтра? Давай завтра, а? Пересечемся где-нибудь…
Катя, конечно, согласилась. Во-первых, все равно не переубедить. Но не только. Было кое-что еще. Гораздо легче было «раскладывать по полочкам», сочинять детектив, чем представлять себе Женьку без сознания на больничной койке. А вовсе об этом не думать – нет, такой опции уже не существовало, увы.
И вот, Катя честно попробовала рассуждать. Единственное, что она себе позволила, – это начать со слов: «Если исходить из того…» и подчеркнуть это «если» для порядка и для очистки совести. Дело было в кафе, они вчетвером встретились там на следующий день.
– Если исходить из того, что эти письма написаны всерьез и адресованы именно нам, то, очевидно, следует предположить, что мы, все пятеро, обладаем какой-то информацией, которая представляет для кого-то опасность.
Н-да, не особенно… «какой-то», «кого-то», и вообще – тоже мне дедукция! Те, однако, слушали как завороженные. Следовало продолжать. Но тут неожиданно вступила Лера.
– И если так, то значит, Женька действительно что-то знала. Или первая догадалась, о чем речь. И наверное, решила, что лучше не молчать…
– Ерунда! – с досадой прервала Мирела. – Откуда, по-твоему, этот человек мог узнать, что она собирается делать?
– Какой человек?
– Ну этот… злодей. Давай дальше, Кать.
– Да, – сказала Катя. – Мне тоже кажется, что про Женьку пока лучше не надо. Значит, смотрите: единственное, что мы можем сейчас сделать, – это попытаться понять, о чем в этих письмах идет речь. Если поймем, то, может быть, угадаем, кто их написал. Дальше: это должно быть что-то такое, что знаем, видели, слышали именно мы. Я бы, пожалуй, сказала – наше общее воспоминание.
– Воспоминание? – переспросила Ника.
– Разумеется, воспоминание, что же еще? – отрезала Мирела. – Много у нас в последнее время общих впечатлений?
– Ну да, вот и я о том же, – кивнула Катя. – А прошлое у нас как раз общее. Остается пустячок: выковырять из нашего общего прошлого что-нибудь такое… подозрительное. И тут я пас.
– И я.
– И я. Ничего подозрительного…
– Постойте! – вдруг пробормотала Лера, перебегая глазами с одной на другую. – Как же вы так говорите? А… А Гарик?
Тут Катя, надо сказать, растерялась. «Что же с памятью, граждане?» – как любил интересоваться Булгаков. То есть даже не с памятью, а вообще с головой! Что за нелепые фокусы выкидывает сознание? Лера ведь совершенно права…
– Это был несчастный случай! – неожиданно выкрикнула Мирела и добавила странным, придушенным голосом: – Ведь милиция…
– Да, я знаю, они проверяли… Да, сказали: несчастный случай. Слушайте, мы никогда про это не… да и вообще…
Как же не помнить…
…Поезд приходил в *** в четыре с чем-то утра. Ночью какие-то безумцы-истопники зачем-то раскалили вагон докрасна, дышать невозможно, поэтому первый момент на перроне показался блаженством, и прошло еще несколько минут, пока они осознали, какой на самом деле стоит зверский холод. Руки-ноги закоченели в два счета, ноздри стали противно слипаться. А до тепла между тем было идти и идти, шесть километров лесом. И главное – совсем ночь. Луна – то есть, то нет, сосны черные, темнее неба, на снегу тени… И холод, холод жуткий. Кате-то как раз было все равно: холодно – не холодно. Ей больше глаза мешали. Жгло, щипало, веки тяжелые, хоть пальцами подымай. От недосыпа, конечно, и не только в поезде. Она вообще в последние дни мало спала. Стас улетал в этот самый день. До самолета оставалось несколько часов. Была задача – на часы не смотреть. Все, переворачиваем страницу. Да, впрочем, смотри не смотри, в этой темноте разве что-нибудь разглядишь. Сосны расплываются, тени расплываются – да что я, сплю, что ли? Или опять плачу?
Она сначала вообще не хотела ехать, не было настроения, но Илья ее уговорил. Уговаривал очень грамотно: ни слова о Катиных проблемах, поедем, там знаешь как здорово! как же – все поедут, а ты нет?! там лес, изба деревенская, настоящая, стены дышат, нас в усадьбу пустят, хранители – родительские друзья, захочешь – можем пожить, как помещики! водочка после морозца знаешь как хорошо идет? Гарик гитару возьмет, погуляем в лесу, водочки примем, песенку споем, стишки почитаем, поехали! И только под самый конец добавил: чего в Москве-то сидеть? Все равно никакого толку не будет.
Тоска тоской, но мороз в конце концов все-таки взял свое. Через полчаса Катя, как и все прочие, уже не чаяла как добраться до места. Когда лес кончился и открылось поле, а за ним показались очертания крыш, раздался единодушный вопль восторга. Однако радоваться, как выяснилось, было рано. Для них, городских жителей, дом автоматически означал защиту от холода. А между тем в нетопленой избе оказалось чуть ли не холоднее, чем на улице, – возможно, от обманутого ожидания.
Там была одна просторная комната, поделенная на три части двумя здоровенными печками, доходившими почти до потолка. «Эта – русская, а эта – просто, – объяснил Илья. – Ничего, щас протопим!» Но «щас» не вышло. Не хотели растапливаться ни та ни другая. Занимались этим делом Илья – как хозяин дома, и Сашка – как большой русофил, любитель русской старины, раз пятнадцать со вкусом повторивший: «сени» и «горница». Почему-то эта картинка так и стояла перед глазами: Илья, тощий, долговязый, согнулся перед печкой в три погибели, рядом – Сашка, человек-шкаф, на корточках. Остальные подносили дрова и разбирали, стуча зубами, сумки. Дрова подтащили, сумки разобрали, а огонь все не разгорался, и так – пока за дело не взялся Гарик. Тут же все и затрещало, и загорелось как надо. «Я не деревенский житель и не печных дел мастер, – сообщил он, кивая и раскланиваясь в ответ на аплодисменты. – Я просто пироман и потому про огонь знаю». А вечером, когда они, перестаравшись, натопили до такой степени, что пришлось раздеваться до нижнего белья, тот же Гарик объяснял им, что это как раз хорошо, тепло продержится до утра, и еще объяснял, почему ни в коем случае нельзя закрывать заслонку, пока не погаснут последние огоньки и все не прогорит до конца. И ворошил угли кочергой, пока наконец не сказал с удовлетворением: все, вот теперь можно. С тех пор, куда бы они ни ездили, он всегда отвечал у них за огонь – будь то костер или печка.