Медный ангел
Шрифт:
Утро превратилось в оглушительный топот копыт и бьющее в лицо солнце – французская кавалерия летела в атаку. Теодор снова вспомнил, что такое упоение битвой. Перед ними была испанская пехота, на которую французская конница двигалась стройным порядком; первым скакал герцог Энгиенский, и реял на ветру королевский штандарт. Впереди ждала победа, а позади, в лагере, осталась женщина, которую Теодор любил больше всех на свете.
Когда конница вломилась в слаженные ряды испанской пехоты, когда с фланга подошел Гассион и пули его солдат начали косить испанцев, когда человеческие крики, выстрелы, звон металла,
...Герцог Энгиенский сидел на коне величественно, как и полагается победителю, который только что разгромил превосходящего противника и сделал это столь красиво, что, несомненно, вписал новую страницу в книгу великих битв. У копыт коня принца лежало тело старого графа Фуэнтеса с одиннадцатью ранами. Герцог Энгиенский держал в руках шляпу, и ветер путался в ее пышных перьях.
– Если бы я не победил, – вполголоса сказал Людовик, – я желал бы умереть такой же благородной смертью, как тот, кого вижу перед собой мертвым!
Свита стояла рядом и молчала. Если бы Лаферте-Сенектер не был тяжело ранен в сражении, он тоже был бы здесь и непременно снял бы шляпу, ибо следует уважать своих врагов.
Кто-то вполголоса сказал, что генерал Бек отступил, не пожелав вступить в бой. Кто-то подал Людовику маршальский жезл дона Франческо Мелло, который тот оставил едва не пленившим его французам, прежде чем скрыться от них. Герцог повертел жезл в руках с некоторым удивлением, потом взглянул на свитских – утомленных, измазанных кровью; у кого-то рука на перевязи, кто-то еле держится в седле.
– Победа, – сказал он с некоторым удивлением. – Победа, господа.
– Уррра! – рявкнул Лев Франции, которому в скором времени предстояло стать маршалом. – Победа!
Победа прорвалась в крике сотен луженых глоток, в воздух полетели шляпы, солдаты обнимались друг с другом и даже с пленными испанцами.
Теодор де Виллеру не кричал. Он сидел на коне, смотрел на гениального полководца и молчал. Шевалье был рад, что последним сражением, в котором он участвовал, стала великая битва при Рокруа.
В город, столь храбро защищавшийся, герцог вступил на следующий день. Рокруа приветствовал своего освободителя радостными криками и цветами, которые летели под копыта его коня. Камилла не уставала восхищаться жизнерадостностью французов: только вчера состоялось сражение, еще не все трупы вывезли из долины, над которой кружит вороньё, а местные жители уже успели сплести цветочные венки – и где только нашли столько цветов в горной местности в середине мая?..
Камилле с Теодором досталась пара комнат в одной из гостиниц, Анри же облачился в сутану и отправился в местную церковь, рассчитывая отыскать приют и покой там. В гостинице можно было наконец-то принять ванну, вызвать местную белошвейку и обзавестись парой нарядов. Камилла снова почувствовала себя женщиной, а не жалкой пародией на солдата. Она сидела перед зеркалом после ванны, расчесывая волосы и размышляя, что теперь предпримет Теодор и что делать ей самой, если он решит остаться в ставке. Герцог выполнит любую просьбу человека, который снова спас ему жизнь.
«В Жируаре будет вдвойне одиноко... Я там одна с ума сойду».
Тихий
– Войдите.
Это оказался Виллеру – тоже только что принявший ванну, в ослепительно-белой рубашке, прекрасный, как ангел. Камилла, однако, улыбнулась ему криво: мысли о его возвращении в армию ее не оставляли.
– Ну что ж, кажется, дело сделано, – сказала она нарочито беспечно. – Пожалуй, я найму карету, пора возвращаться в Париж.
– Путешествие верхом тебя больше не привлекает? – лукаво улыбнулся Теодор. Он подошел, встал позади и положил правую руку ей на плечо. – И куда ты торопишься? Мы победили только вчера. Я рассчитывал завершить здесь еще пару дел.
Так и есть, собирается просить герцога о месте в штабе. Камилла вздохнула.
– Не тяни, Тео. Если у тебя неприятные новости, говори сразу.
Он помолчал, потом тихо заметил:
– Тебе не кажется, что мы случайно поменялись ролями? Теперь ты ждешь от меня подвоха.
Камилла взъерошила тщательно расчесанные волосы.
– Да. Верно. Но я... я запуталась. Не знаю, чего ожидать. Поэтому говори скорее.
– Все, что я хотел здесь еще сделать, – он вытянул перед Камиллой левую руку, которую до сих пор держал за спиной, – это обвенчаться с тобой в соборе Рокруа. Как можно скорее.
На ладони его лежало тонкое колечко с небольшим искристым камнем. Алмаз.
Камилла на несколько мгновений потеряла дар речи.
– Но... Тео, откуда?
– Сначала ответь мне на вопрос! – возмутился он.
– Ты мне его не задавал!
– О, хорошо, прекрасная госпожа де Ларди. – Он обошел ее стул и опустился на колено. – Вы окажете мне честь сочетаться со мной законным браком?
– Да, – выдохнула Камилла и, не сдержавшись, добавила: – Ты невозможен!
– Я знаю, что именно это тебя во мне и привлекает.
– Я сейчас опять расплачусь, – жалобно сказала Камилла, и это была сущая правда. – От счастья. Встань с колена, тебе же трудно так стоять.
– Я сделаю все, чтобы ты смеялась и плакала от счастья как можно чаще.
– Только не непрерывно, пожалуйста, иногда я хочу еще есть, спать и заниматься любовью.
– И ты говоришь, что я невозможен! – Теодор поднялся и надел кольцо на ее палец. – Где твои понятия о романтике?
– К черту романтику, – хрипло сказала Камилла, не решаясь поднять глаза на Виллеру. – Я ею сыта по горло. Ты мне нужен, Тео, очень нужен, поэтому я спрошу прямо. Ты сочетаешься браком со мной, а потом уедешь с Людовиком на войну?
– Нет.
Ответ был простым и ясным, окончательным, и облегчение, которое испытала Камилла, вскружило ей голову сильнее брачного предложения. Она вскочила и обняла Теодора, спрятала лицо у него на груди, а он крепко прижал ее к себе.
– Неужели ты думала, что я снова рискну потерять тебя? – прошептал он ей на ухо.
– Да. Я глупая, и я так устала бояться, но не могла перестать. – Она чуть отстранилась, вытерла выступившие слезы и потребовала: – А теперь про кольцо!
– Это подарок моей сестры, она дала мне его в дорогу, когда я ушел из родительского дома. Я не продал его, даже когда мне очень нужны были деньги. Всегда хранил. Оно со мной вот уже... – Виллеру нахмурился, вспоминая, – да, девятнадцать лет.