Мечтатели

Шелби Филип

«Я должен остановить это!»

– Оставайся здесь! – крикнул Монк, прижимая друга к земле. – Ты ничего не можешь сделать! Ничего!

Мак-Куин смотрел, как глаза Франклина стекленеют. Все время, до самого конца яростной схватки, он не отводил глаз от этого поля смерти, безотчетно чувствуя, что должен наконец испытать свою судьбу.

13

Триста жителей, остававшихся еще в деревне Сент-Эстас, в полутора километрах в тылу американских позиций, едва обратили внимание на обстрел. Уже годы жили они в условиях войны; за это время в деревне побывали и оставили свой след армии пяти стран.

Первыми промаршировали

по древним булыжным мостовым Сент-Эстаса сыны Франции. Они шли на фронт, гордые и радостные, уверенные в своей непобедимости. Несколькими месяцами позже, когда из-за прибывающих с передовой раненых деревня превратилась в импровизированный полевой госпиталь, появились войска бельгийцев, а за ними – англичане и канадцы. Жители угрюмо смотрели, как все новые, свежие отряды с горнистами, волынщиками и барабанщиками проходят по каменному мосту через ручей и шагают по деревне, весело свистя выстроившимся вдоль улицы девушкам, выкрикивая ободряющие слова старикам и старушкам, безмолвно глядевшим на них из открытых окон затененных листвой домов. Все это жители Сент-Эстаса уже видели раньше, и солдаты неповинны были в том, что принимали их слезы за слезы радости и облегчения. Они не могли знать, что в их сияющих лицах жители видели не защитников, а лишь призраки сыновей, мужей и отцов.

Война долго щадила Сент-Эстас и пришла в деревню лишь на второй год. Осенью 1915 года лавина немецких войск, прорвав тридцатикилометровый участок фронта, захлестнула треть территории Франции. К октябрю сотни городов оказались под немецким игом. Но и теперь Сент-Эстас избежал опустошения. Раненые солдаты союзников, оставленные своими в деревне из-за нехватки транспорта для эвакуации, были быстро отправлены в немецкие лагеря для военнопленных. За одну ночь пустые кровати были заняты немецкими ранеными, и берлинское командование, как и до него – союзники, объявило Сент-Эстас зоной вне боевых действий.

Услышав об этом, жители крестились и безмолвно благодарили Бога. Оставшиеся в деревне здоровые мужчины продолжали работать на полях и пасти скот. То, что немцы требовали больше продуктов, казалось совсем недорогой ценой за мир и спокойствие. Женщины чувствовали еще меньше перемен. Как и прежде, надо было стирать простыни, менять повязки, накладывать шины на сломанные руки и ноги, быстро и умело выполнять указания военных врачей, правда, теперь уже немецких. Разница была в том, что глаза, смотревшие с кроватей и коек, принадлежали врагам. Однако спустя некоторое время женщины поняли, что страх и покорность этих молодых парней как две капли воды похожи на те, что они видели в глазах раненых солдат, лежавших здесь прежде.

С таким же стоицизмом встретил Сент-Эстас и войска американцев, когда 16 января оккупационная власть вновь сменилась.

«Когда же это наконец кончится?»

Мишель Лекруа отошла от пациента и тревожно взглянула в окно: снова начиналась бомбардировка. Она была миниатюрной, стройной женщиной с пышной гривой рыжих волос, волнами спадающих на плечи. Хотя выступающие скулы Придавали ее лицу форму сердца, подбородок говорил о силе и решительности. Но особенно ярким и незабываемым делали ее облик темно-голубые глаза. Многие солдаты вздрагивали, когда всматривались в их глубину. Среди ужасов и кровопролития глаза Мишель Лекруа напоминали им о том, что в этом мире все же существует красота.

С тех пор как четыре года назад в Сент-Эстас начали привозить первых раненых, Мишель, тогда еще четырнадцатилетняя девочка, начала работать в этом импровизированном госпитале, устроенном на месте бывшего сырного склада. Она была дочерью французского

фермера, чьи предки жили в деревне на протяжении многих поколений, и англичанки, оставившей свою родину ради мужчины, который не только любил ее, но и позволял ей беспрепятственно предаваться ее увлечению – ваянию.

Первое время Мишель была помощницей медсестры. Хотя еще на ферме ей довелось познать жестокость природы, кровавая бойня войны застала ее врасплох. Через ее руки проходили люди с оторванными руками и ногами, выбитыми глазами, страшными лицами-масками, изуродованными шрапнелью. Сначала она боялась подступиться к раненым, но, когда бои усилились, и поток раненых затопил госпиталь, Мишель заставила себя побороть страх. Военные врачи вместе с единственным доктором Сент-Эстаса едва справлялись, и Мишель стала ассистировать при операциях. К тому времени, когда ей исполнилось шестнадцать, она думала, что уже видела все зло и жестокость, которые только могут причинять друг другу мужчины.

Хотя Мишель днями была в госпитале, она умела сохранять внешнее спокойствие, и в ее глазах солдаты видели нежность и участие, дававшие, пусть и ненадолго, отдохновение среди адских страданий.

Но это спокойствие давалось Мишель дорогой ценой. По ночам ее преследовали кошмары. Переполненная и потрясенная происходившим вокруг нее, она, улучив иногда драгоценную минуту, укрывалась от всех на поляне в лесу за деревенским прудом. Там, в полном одиночестве, склонив голову на сцепленные у колен руки, она думала о страшных потерях, свидетелем которых становилась каждый день.

Мишель страстно желала излить кому-нибудь свою душу, мечтала, чтобы чьи-то сильные руки обняли ее и кто-то прошептал ей, что она не одинока. Но из самозащиты она уходила от всех попыток солдат ухаживать за ней, хотя многие из них были веселы и недурны собой. Ей достаточно было бросить взгляд на одну из коек, чтобы увидеть, во что неизбежно превратится ее предполагаемый возлюбленный.

– Э, да ты холодная, как ледышка. Что случилось? Мишель посмотрела на лежащего в кровати солдата, который, улыбаясь во весь рот, держал ее руку в своей. Она прогнала тень со своего лица.

– Ничего. Совсем ничего, – беспечно произнесла она.

– Наверное, сегодня у меня удачный день, – сказал морской пехотинец. – Мы так долго держимся с тобой за руки, что нам уже пора обручиться.

Стекла в окнах задрожали от нового шквала стрельбы. Мишель невольно поежилась.

– Волноваться не о чем, – заверил ее солдат бодрым тоном бывалого вояки (хотя сам участвовал в одном-единственном бою). – Наверное, наши ребята решили, что пора потеснить старого Фрица ближе к Берлину.

Мишель подошла ближе к окну.

– Нет, не думаю.

– Как это? Чьи же тогда это орудия? Мишель обернулась к нему.

– Они принадлежат немцам. Поверьте мне, я слышала их достаточно, чтобы различать.

Она взглянула в простодушные глаза солдата, внезапно наполнившиеся страхом.

– Это контратака. Она все-таки началась.

Следующие двенадцать часов были самыми сумбурными из тех, что Мишель до сих пор пришлось пережить. Как только немцы прорвали оборону союзников, американские войска начали эвакуацию. Одна за другой пустели койки в госпитале. Были заняты все повозки, телеги, подводы – все, что еще оставалось в деревне. Мишель работала как одержимая, пытаясь сохранить хоть какой-то порядок в этой суматохе. Она решала, кто из раненых может покинуть госпиталь сам, а кому надо дождаться специального транспорта. Она объясняла еле державшимся на ногах солдатам, как менять повязки, и совала лекарства и бинты в их вещмешки.