Мечников
Шрифт:
Илья Ильич выбрался на сушу, в руке у него какие-то рачки. Он был доволен уловом и никакого внимания не обращал на обжигающие лучи солнца. Опять Мечников вприпрыжку шагал впереди, а позади, отставая на километр, еле шел Ценковский.
Илья Ильич поселился на даче у Ценковского. Хотя Ценковскому было сорок шесть лет, а Илье Ильичу — двадцать два, но это не препятствовало их все более укреплявшейся дружбе. На первых порах Ценковский не раз готов был отказаться от общения с «нецивилизованным», отличавшимся юношеской прямолинейностью и резкостью Мечниковым, но, узнав
Кончилось лето. Илья Ильич вернулся в Одессу. До сих пор он сам учился, теперь пришла пора учить других.
Задача эта была не из легких.
Первая лекция
На вступительную лекцию Мечникова собрались не только студенты третьего курса естественного отделения, но много представителей других факультетов и курсов университета.
В первом ряду сидели коллеги-профессора. Среди них — Ценковский.
Звонок. Постепенно воцарилась тишина. На кафедру быстро взошел молодой человек. Он был в очках, с густой копной волос на голове, с реденькой, едва пробивающейся бородкой, окаймляющей привлекательное бледное лицо.
Мечников окинул быстрым взглядом аудиторию. Ему неловко: некоторые третьекурсники старше его.
Страстность, с которой началась вступительная лекция этого молодого ученого, была оценена аудиторией. Мечников говорил о единстве в мире животных и растений. Он развивал эволюционную теорию Дарвина.
Кое-кто посмеивался над молодой запальчивостью Ильи Ильича. Большая часть присутствующих насторожилась: не кроется ли за этим показным энтузиазмом пустота? Но лектор все глубже и глубже затрагивал предмет. Он привлекал для доказательности теории Дарвина данные эмбриологии. Он говорил о собственных исследованиях. Это редкость в стенах провинциального университета. Здесь мало кто из профессуры мог поделиться собственными исследованиями.
— Подлинная наука материалистична. Только она ведет нас к действительному познанию окружающего мира. Только она ведет человечество к счастью, — такими словами закончил свою первую лекцию Илья Ильич.
Дружными аплодисментами проводила аудитория Мечникова.
В коридор высыпала толпа студентов, в центре — Мечников.
Он говорил:
— Мы откроем лабораторию, будем под микроскопом изучать мельчайших животных. У меня найдется место всем, кто всерьез решил отдать себя служению науке. Милости прошу, пока нет факультетской лаборатории, ко мне домой.
В деканате собрались профессора. Мечникова еще не было. Говорили о первой лекции молодого доцента, Руководитель кафедры зоологии профессор Маркузен обратился к декану факультета:
— Все это очень мило, но я, простите, не люблю театра в аудитории. Темперамент артиста не помогает уяснению сущности научных проблем. Говорить о теориях Дарвина с такой категоричностью, как это делает господин
Из коридора доносился шум. Распахнулась дверь, и в кабинет декана вошел Мечников. За ним — Ценковский. Провожавшие Мечникова студенты остались за дверью.
— Записки, вопросы без конца… Пытливая молодежь… Я с наслаждением буду вести у них курс, — сказал Мечников.
Восторженность Мечникова не встретила доброжелательного отклика. Воцарилось натянутое молчание.
Заговорил Ценковский:
— Всколыхнул наш молодой коллега студентов. Поздравляю вас, Илья Ильич, от всего сердца поздравляю!
В деканате как будто никто Ценковского и Мечникова не слышал. Профессора демонстративно говорили на другие темы, не относящиеся к поздравлению Ценковским Ильи Ильича. Плохо скрываемая враждебность исходила от Маркузена и всей группы консервативных ученых. Им дарвинисты не нужны, более того — вредны.
Мечникову было неприятно оставаться в деканате среди недовольных его успехами коллег. Он вышел из комнаты в коридор, где его ждали студенты.
Илья Ильич, молодой ученый, проникнутый революционными идеями в науке, не мог не стать любимцем учащихся и недругом консервативных элементов университета. Немного нужно было, чтобы противоречия университетской жизни проявились в открытых столкновениях.
В письме к Александру Ковалевскому Илья Ильич писал:
«…Мне здесь во многих отношениях приходится весьма невкусно. Маркузен ужасно безалаберный, капризный и глупый человек, с которым невозможно иметь дело, а это-то и оказывается неизбежным. Он, например, сделал мне большую историю за то, что я позволил у себя заниматься одному студенту и пустил его в свою комнату… К тысяче подобных обстоятельств присоединилось еще то, что он настроил факультет против того, чтобы мне дали пособие для поездки на съезд в Петербург.
Во время всех этих происшествий, когда все со мной здесь поступили ужасно гнусно, я телеграфировал Кесслеру о том, есть ли у них доцентура. Он мне отвечал, что, может быть, доцентура откроется, но что ничего положительного еще сказать нельзя. Теперь я по вечерам пишу диссертацию докторскую о развитии „небалии“ (животное из класса ракообразных), с замечаниями о других ракообразных. Хотелось покончить со всем этим в марте».
Столкновение с профессором Маркузеном
Отношения Мечникова и Маркузена особенно обострились в связи со съездом естествоиспытателей, который должен был открыться в Петербурге в конце 1867 года.
Илье Ильичу очень хотелось попасть на съезд, и он стал хлопотать, чтобы его командировали от одесского университета. Но этому воспрепятствовал Маркузен, возглавлявший кафедру зоологии.
Убежденный в том, что у Маркузена в связи со съездом естествоиспытателей никаких научных интересов нет, Мечников считал себя вправе настаивать на своей кандидатуре. Большинство профессоров не поддерживали «выскочку» и стали на сторону старого профессора.