Мечников
Шрифт:
Учение о рефлексах, о деятельности головного мозга в эпоху, когда Сеченов писал свой знаменитый труд, находилось лишь на первой стадии своего развития. Оно переживало свой юношеский период. Дорога была избрана с изумительной прозорливостью, но по ней были сделаны лишь первые шаги.
Иван Михайлович все это прекрасно понимал. Ряд положений в его учении оставались научными гипотезами. Надо было обладать сеченовским талантом, чтобы из весьма небольшого экспериментального материала возвести сложнейшую теорию. Последующие поколения физиологов подтверждали опытом, исследованием то, что у Ивана Михайловича было только научным предвидением. Очень немногое из того, что Сеченов положил в основание учения о рефлексах, было
Среда создает человека, она формирует его характер, особенности его психики. Из простых явлений — рефлексов, их торможения и ускорения, как из цветных камешков, возникает чудесная мозаика, бесконечно меняющиеся картины деятельности головного мозга. Смело отметая предрассудки современного ему общества, Сеченов писал: «Умного негра, лапландца, башкира, европейское воспитание… делает человеком, чрезвычайно мало отличающимся со стороны психического содержания от образованного европейца…»
«Рефлексы головного мозга» били и бьют по идеалистическим представлениям о душе человека, об особой, неземной сущности его психики. Спуститесь на грешную землю, господа хорошие, все на этой планете подчиняется общим законам жизни. Не из самого себя рождаются ваши мысли, поступки, движения, все они обязательно нуждаются во внешних возбуждениях. И если вам недостаточны все многочисленные неопровержимые доводы в пользу «машинности» — материалистического объяснения деятельности вашего мозга, послушайте напоследок, что говорит в заключение своего труда Сеченов, вдумайтесь, как об этом просит Иван Михайлович, в следующие общеизвестные факты:
«Когда человек, сильно утомившись физически, засыпает мертвым сном,то психическая деятельность такого человека падает, с одной стороны, до нуля — в таком состоянии человек не видит снов, — с другой, он отличается чрезвычайно резкой бесчувственностью к внешним раздражениям: его не будит ни свет, ни сильный звук, ни даже самая боль. Совпадение бесчувствия к внешним раздражениям с уничтожением психической деятельности встречается далее в опьянении вином, хлороформом и в обмороках. Люди знают это, и никто не сомневается, что оба акта стоят в причинной связи. Разница в воззрениях на предмет лишь та, что одни уничтожение сознания считают причиной бесчувственности, другие — наоборот. Колебание между этими воззрениями, однако, невозможно. Выстрелите над ухом мертво спящего человека из 1, 2, 3, 1000 и т. д. пушек, он проснется, и психическая деятельность мгновенно появляется; а если бы слуха у него не было, то можно выстрелить теоретически и из миллиона пушек — сознание не пришло бы. Не было бы зрения — было бы то же самое с каким угодно световым возбуждением; не было бы чувства в коже — самая страшная боль оставалась бы без последствий. Одним словом, человек, мертво заснувший и лишившийся чувствующих нервов, продолжал бы спать мертвым сном до смерти.
Пусть говорят теперь, что без внешнего чувственного раздражения возможна хоть на миг психическая деятельность и ее выражение — мышечное движение».
Нужно ли писать, что «Рефлексы головного мозга» были приняты Мечниковым с восторгом и энтузиазмом. Дарвин и Сеченов были истинными учителями молодого естествоиспытателя, живым примером мужественного служения науке. Илья Ильич сам признавал это влияние Сеченова на формирование своего научного мировоззрения: «Я чувствовал на себе некоторый отпечаток его личности».
Попытка ввести физиологические основы в психологические процессы и поделиться своими мыслями с широкой читающей публикой привела Ивана Михайловича не к спору с каким-либо другим ученым, не согласным с новой теорией, а к конфликту с правящей олигархией в России. Сеченов бросил вызов всем тем, кто без суда и следствия держал Чернышевского в Петропавловской крепости, а затем сослал его на каторгу, тем, кто в ответ на волнения студентов,
«Из-за этой книги, — писал впоследствии Сеченов, — меня произвели в ненамеренного проводника распущенных нравов и в философа нигилизма».
Прекрасный этюд о работе человеческого мозга был объявлен сочинением, имеющим целью развращение нравов. Министр внутренних дел Валуев требовал предать автора суду. Однако, несмотря на гонения, идеи Сеченова вошли в плоть и кровь молодого поколения.
Правящие круги возбудили судебное преследование против автора «Рефлексов головного мозга». Несколько лет Сеченов находился под угрозой ареста. И все же, когда его спросили, какого адвоката он думает привлечь для своей защиты на суде, он ответил:
— Зачем мне адвокат? Я возьму с собой в суд лягушку и проделаю перед судьями все свои опыты: пускай тогда прокурор опровергает меня!
В Сорренто у Сеченова
Сеченов жил в Сорренто в то время, когда Мечников и Ковалевский буквально рядом ловили морских зверюшек на берегу Неаполитанского залива. Как было не попытаться встретиться с ним!
Но как ни с того ни с сего явиться к незнакомому человеку?
По природе застенчивый, Илья Ильич боялся идти к Сеченову еще потому, что тот был физиолог нового, физико-химического направления, а он, всецело поглощенный историей развития животных, был не очень силен в физике и химии. Его товарищ, Александр Ковалевский, тоже был робок. Так и не поехали бы молодые люди, но выручила храбрость третьего компаньона — русского зоолога Стуарта, который взял на себя инициативу организации поездки.
В последнюю минуту к молодым людям присоединился академик Ф. В. Овсянников.
Парусник плыл по Неаполитанскому заливу. Илья Ильич забился в уголок и прикрыл глаза платком: слишком ярко светило солнце, а его слабые глаза были утомлены непрерывным микроскопированием. Вот и берег Сорренто. Друзья выбрались на сушу и двинулись в гору по дороге, с обеих сторон усаженной величественными лаврами, апельсиновыми и лимонными деревьями.
Как-то примет Сеченов?
Встреча с Иваном Михайловичем Сеченовым оказалась не такой, какой ее рисовал себе Мечников. Ласково, просто, без излишних любезностей принял Сеченов молодых русских людей. Илью Ильича поразила необычная — такую запомнишь навсегда — наружность знаменитого ученого. На широком, некрасивом, со следами оспин, очень смуглом лице несколько сглаженного монгольского типа блестели глаза необыкновенной красоты. В них выражался глубокий ум и особенная проницательность, соединенная с необыкновенной добротой.
Разговор с соотечественниками сразу принял деловой, научный характер. Сеченова интересовали самые острые проблемы науки того времени. Иван Михайлович посвятил гостей в результаты своих последних работ по физиологии нервных центров.
Быстро пронеслись часы. Настало время прощания. Очарованные новым знакомством, Ковалевский и Мечников покидали Сеченова, единодушно признав в нем учителя.
Илья Ильич испытывал некоторое огорчение от того, что ему не пришлось побеседовать с Сеченовым с глазу на глаз и высказать некоторые свои сокровенные мысли.
На следующий день Илья Ильич снова пошел к Сеченову, но на этот раз один, чтобы поделиться с ним своими идеями об исследованиях по сравнительной эмбриологии низших организмов — отрасли биологической науки, тогда только зарождавшейся благодаря трудам Мечникова, Ковалевского и других.
Отношение Сеченова к молодому ученому было, как и в первую встречу, товарищеским и доброжелательным. Еще ближе стал Илье Ильичу старший друг Иван Михайлович Сеченов.
Отец русской физиологии, как позже называли Сеченова, также запомнил первую встречу с молодыми, пламенными служителями науки.