Меч на ладонях
Шрифт:
– Вот в стародавние времена было принято при светлейших дворах, когда на пиру благородные дворяне прислуживали, ну, там вино подливали, выбирали кусочки понежней… – Лекарь спохватился, что увлекся подробностями, и вернулся к теме: – Так вот, благородные господа прислуживали при столе дам, которые были им близки и по сердцу… Ну, таким образом и честь дамам оказывали, и удовольствие получали. Вон те увальни, видимо, пробуют сделать что-то подобное. Но неудачно. Как это по-немецки? Как свинья в лавке ремесленника, делающего глиняные плошки?
– Свинья в посудной лавке? – нашелся Малышев.
– Си-си, точно. Кабаны, только пятаки бородой прикрыли, – конфиденциально захихикал
Пока Костя пробовал понять, к чему клонит медик императора, тот продолжил:
– Вы, видно сразу, образованный молодой человек, на лютне играете, даже меня, старика, за душу берет. Ведь раньше как было? Каждый праздник при столе сюзерена или его супруги, дабы выказать свое почтение и вассальную верность, десятки именитых дворян толпились. Кто свиную ножку поднесет, кто кубок наполнит. – Энцо всмотрелся в задумчивое лицо собутыльника и добавил: – А сейчас? Только эти два кабана похрюкивают у своей барышни. А говорят, такой обычай снова входит в моду.
Малышев задумался.
– А что делать нужно? – Придворный жонглер наконец сформулировал свой вопрос придворному лекарю.
Тот пожал плечами:
– Ну, вино подливать, воду для омовения пальцев подносить, блюда новые. – Лекарь неопределенно махнул рукой. – Быть рядом для разных поручений.
От перспективы находиться рядом с предметом своего влечения Костю слегка зашатало. Все его попытки хотя бы приблизиться к прекрасной воспитаннице императрицы заканчивались провалом, а возможность обменяться фразой или хотя бы словом оставалась очень далекой. Он залпом выпил стоявший перед ним кубок с вином. В голове слегка зашумело, но мысли быстро обрели четкость и ясность.
– Говоришь, снова в моду входит обычай?
Энцо кивнул:
– Да уж. Все новое – это хорошо забытое старое.
Костя помямлил, налил себе для храбрости еще вина и спросил Валиаджи:
– А как думаете, почтенный мастер, смог бы я прислуживать за столом государыни или ее воспитанницы?
Энцо постарался не выдать предательской дрожи пальцев. С непроницаемым лицом он скривил губы, будто думает по сути вопроса, и согласно кивнул:
– Думаю, да. Вы подчеркнете, какую честь оказала вам императрица, пригласив ко двору. – Он уже утвердительно замотал головой: – Да. Думаю, можете. Вы не из дворян, но из тех земель, откуда и Адельгейда. Не из кметов, смердов или ремесленников. А торговцы – это практически рыцари, только в делах мирных [104] .
104
До жесткого расслоения общества на благородных, священнослужителей и чернь Европа еще не дошла. При определенных условиях любой простолюдин мог быть посвящен в рыцари, как и рыцарь – заняться неблагородным купеческим ремеслом. Торговля еще не стала зазорным для благородного сословия делом.
Малышев попробовал встать, но его придержал Валиаджи:
– Думаю, помощник из подручных виночерпия поможет вам разобраться, какие вина и яства надо подавать к столу. А то вы без опыта можете какой конфуз совершить.
Энцо кивнул в сторону ссутулившейся в углу фигуры, закутанной по самые уши в серую хламиду с длинными рукавами.
– Он в таких делах опытен, – добавил лекарь, видя, что жонглер начинает волноваться. – А я за вас при его и ее величествах похлопочу.
Костя, вперив взгляд в Иоланту, только кивнул.
Валиаджи поднялся, пожелал счастливого вечера и откланялся. Только очень наблюдательный человек мог заметить довольную улыбку в уголках его рта.
Когда
Подручный лекаря, взявшийся помочь Малышеву в деле постижения придворного этикета, держался чуть позади и вел себя незаметно. Лишь тихонько подсказывал, куда идти, что поднимать.
Обслуживали стол Адельгейды три служанки. Когда к помосту подошел заезжий «полочанин», они пришли в некоторое замешательство.
Костя на уже достаточно неплохом немецком попросил оказать ему честь, разрешив прислуживать при столе августейшей особы, государыни, которая приблизила его, простого купца, к свету дворцовой жизни. Императрица была несколько ошарашена такой просьбой.
Генрих находился уже в состоянии легкого опьянения, что не мешало ему участвовать одновременно в нескольких беседах за столом и постоянно поднимать кубки за здравие и в ответ на чьи-то пожелания. Он мельком окинул взглядом стоявшего перед помостом и склонившегося в поклоне Малышева и милостиво кивнул. Если жонглер желает прислуживать за столом – его право. Только пусть попробует при этом оказать непочтение тем, кому взялся прислуживать. Мигом загремит в казематы, на пару этажей ниже.
На разрешение мужа Адельгейда только вздохнула. Ее августейший супруг мог быть и более внимательным к тем, кто желает стать к ней поближе. Не иначе как права она в своих подозрениях. Верны слухи – не на охоту отправляется император, а в постель к молодой любовнице. Потому и не смотрит на нее Генрих. Даже, вон, жонглера за его дерзновенную просьбу не палачу отдал, а разрешил прислуживать. С другой стороны, просьба хоть и нестандартная, но попахивает чем-то оригинальным.
Мода на куртуазность еще не получила распространения в Европе. Но менестрели уже складывали свои первые песни о славных рыцарях и их прекрасных дамах, о сложных правилах поведения, достойных настоящих благородных кавалеров и королев их сердец и устремлений. Конечно, до тех времен, когда из преданий и сказок это превратится в правила поведения, еще оставались века, тем не менее первые почки уже прорезались на тоненьком древе рыцарского этикета.
Бывшая киевская княжна еще раз вздохнула и разрешающе кивнула замершему перед помостом жонглеру. Если тот желает, может прислуживать за ее столом. Правда, вероятней всего, этого полочанина влекло к столу не стремление оказать уважение венценосной чете, а совсем другое.
«Ишь как на Ланочку-то глазища выкатил», – мысленно констатировала Адельгейда, но виду не подала. Ничего. Пускай у малышки кавалер появится. Повздыхает, попоет – глядишь, и какой из благородных всадников внимание на нее обратит. Тут как с последним яблоком на столе – всегда к нему сразу несколько рук потянутся. Вот и устроится судьба воспитанницы.
Адельгейда против воли усмехнулась тому, как далеко зашла ее мысль.
Костя тем временем уже опробовал на себе обязанности слуги. Главное – следить, чтобы бокал был всегда полон да тарелка не пустовала. А так, что пожелает господин или, как в данном случае, госпожа, за тем и бежать нужно по столам отыскивать.