Меч на ладонях
Шрифт:
Иоланта пару раз окинула нового «прислужника» взглядом, и это запечатлелось в сознании русича особенно ярко. Настолько ярко, что нарушило исполнение прямых обязанностей.
Вот уж слуга в бок толкает, кубок наполненный протягивает. Костя оглянулся – куда посуду надо поставить? Слуга кивнул в сторону стола. Видя, что Малышев не следит за ситуацией, он сквозь зубы тихонько подсказал: «Императрице».
Костя спохватился, что начинает терять контроль над собой. Все-таки вина для храбрости многовато было выпито. Он подхватил кубок и с поклоном поставил его на стол перед Адельгейдой, обернулся поблагодарить своего помощника, но тот уже шел к выходу из зала. Походка слуги медика показалась ему смутно
«Наверное, на кухне, когда завтракал», – пронеслась в голове версия и сгинула в недрах памяти. Все устремления сейчас были направлены на сидевшую рядом с императрицей баронессу де Ги. Юная красавица демонстративно не обращала на него внимания, а на попытки Кости заговорить только поджимала губы и отворачивалась.
– Да здравствуй сто лет еще, государыня, да будут твои года наполнены счастьем и удачей! – загромыхал рядом знакомый голос. Кондрат Будимирович с громадным, окованным медью рогом в руках, пошатываясь, шел к помосту германских владык. Видно, темп потребления вина, навязанный бывшему сотнику размерами его столового сосуда, оказался для организма слишком велик. Киевского воеводу пошатывало. Но, несмотря на заметное опьянение, а может, и именно из-за этого, он стремился выразить свои верноподданнические чувства.
Размахивая рогом, он зашел на помост напротив императрицы.
Лоб воеводы напрягся, а борода встопорщилась. Он подбирал слова для следующей здравицы. В момент, когда на челе, перетружденном мыслями, появилось озарение, а уста сотника начали открываться для продолжения здравицы, коварные ноги нанесли их обладателю непоправимый удар. Они подогнулись. Говоря простым языком, грузный сотник киевского князя и посол при дворе германского императора спьяну навернулся с помоста. Шум был такой, будто сотню мешков с неизвестной еще здесь картошкой скинули с высоты в несколько метров. В то время как слуги подымали перестаравшегося в проявлении чувств Кондрата Будимировича, Адельгейда с трудом сдерживала смех.
Когда сконфуженный сотник отряхнулся и принял более-менее прямое положение, дочь Всеволода Старого встала, взяла со стола перед собой сосуд с вином и собственноручно поднесла его воеводе:
– Негоже, Кондрат Будимирович, после такой здравицы кубок не поднять.
Тот радостно осклабился, разухабисто схватился за тонкую ножку серебряного фужера, лихо опрокинул в глотку его содержимое, поднял высоко и перевернул вверх дном, чтобы показать, что ни грамма не пропало.
А затем рухнул прямо на еще не отошедших от него слуг.
Императрица, потом император, а затем и весь зал захохотали. Пир, несмотря на ужесточившийся перед Пасхой пост, становился нескучным.
Косте так и не удалось толком поговорить с Иолантой.
На все его попытки заговорить баронесса, помня утренний разговор с госпожой, только встряхивала выбившимися из-под чепца локонами и отворачивала голову. Что ей какой-то там купчишка, возомнивший себя миннезингером? Разве что кубок поднести да мелодию на хитарьере наиграть. Ее интерес должен быть на той стороне помоста, где собрались славные рыцари германского государства, маркграфы и бароны.
А сама помимо воли нет-нет да и поглядывала через плечо на суетящегося у стола Костю.
Ишь ты, он и повыше этих всадников, да и в плечах пошире. Был бы рыцарем хотя бы… Ведь, если присмотреться, благородные всадники все бородами заросли и пузатые, а как встанут на ноги, тому же жонглеру полоцкому только до плеча, а то и до груди достают. Не то что этот.
Иоланта оборвала свои мысли. Так до разных гадостей додуматься можно. Ну и что, что рост и плечи широкие, да улыбка белая, да
Иоланта повернула голову к столу, за которым собрались маркграфы и бароны. Вот, например, барон де Жиро – статен, именит. Немного полноват в свои тридцать, но зато какая воинская слава! Борода в жиру топорщится? Так это признак мужской силы. Волосы длинные, засаленные? Так то говорит о неукротимости. Кого хочешь спроси, любой подтвердит! Правда, в бороде кусочки чеснока застряли от завтрака, да и зубы в боях барон подрастерял, но зато как лихо кубок за кубком пьет… Да-а-а… С таким пузом и немудрено. Иоланта поправила себя: не с пузом, а с таким могучим телом. Вот так правильней. И сидит недалеко от императора. И не женат, вдовец. Правда, о смерти жены какие-то слухи нехорошие.
Иоланта вздохнула – не получалось. Этот жонглер как-то привлекательнее казался.
Ладно.
Вот сидит баронет фон Ришвиц. Молодой, телом статен. Пониже жонглера полоцкого, но все равно – высок. В битве при Шауве ему гупиллоном [105] лицо задели, так его нос картошкой сейчас на раздвоенный клюв похож. Грозен очень! Лицо красное, обветренное. Борода подстрижена по моде последней – следит за собой баронет. Ему еще искать невесту. Плащ бархатный весь в золотых фениксах, пояс золотой и к нему перевязь, тоже золотом шитая. Не знала бы, что рыцарь, за ремесленника можно принять. Те тоже на выход какой разве что не в перья страусиные наряжаются. Недостоин христианина такой расфуфыренный вид…
105
Гупиллон – «разбрызгиватель святой воды», вид боевого цепа.
Иоланта снова вздохнула. Не получается выбрать принца мечты. Все мысли на этого проклятого жонглера, купчишку из земель гардарикских скатываются.
«Ну и ладно. Тогда вообще о женихах возможных думать не буду», – решила твердо баронесса де Ги и повернулась к стоявшему у стола Малышеву.
– Подай-ка ты мне вина, но только французского, а не итальянского, – с невозмутимым лицом заявила она Косте. Вино на столе было лишь итальянское, значит, за французским ему в подвал к виночерпию идти надо. А там, с глаз долой – из сердца вон. Иоланта улыбнулась, когда спина жонглера исчезла в лабиринте коридоров. Вот так вот правильно.
Захар проснулся поздно – солнце уже встало, и за окном вовсю заливались в замковом саду птахи. Но все равно получилось раньше всех в комнате. Вчера постный пир продолжался за полночь, так что остальные еще добрый час спать будут.
Сибиряк усмехнулся, глядя, как ворочается во сне фотограф. Вот ведь неплохой парень, а подфартило так втюриться. Да в кого, в баронессу местную. А здесь баронесса это даже главнее, чем дочка графа там, в России. Захар поправил себя – не графа, конечно, а, например, председателя облисполкома. Видел таких промысловик. Они все в кринолинах, рюшечки там, бархат. Когда один раз на праздник их учебку в клуб отпускали, то эти фифы стояли поособь. С такими же хрычами важными кадриль выходили отплясывать. Тьфу, одним словом.