Меч ислама
Шрифт:
– Мы произносим слова, которые никогда не должны говорить друг другу. Если бы вы проявили благоразумие! Безрассудство – вот главное препятствие. Ваша строптивость отдаляет вас от меня. Как бы униженно я ни молил, вы не внемлете, вы уже заранее настроены на отказ.
– Какая поразительная скромность, сэр. Из ваших речей следует, что вы завоюете сердце любой женщины, стоит ей вас послушать.
– Это извращение смысла моих слов. Конечно, если вы забыли все, что я говорил вам, когда вы поднялись на борт…
– Вернее, когда
– Я говорил о силе, действующей помимо нас, – продолжал он, не обращая внимания на поправку, – о своем убеждении: раз она так притянула меня к вам, вы тоже почувствуете подобное притяжение, если не будете сопротивляться. Послушайте, Маргарет! – Дон Педро опустился возле нее на колено. – Я люблю вас, доверьтесь мне, вас ждет блистательное будущее. Пути назад нет. Даже если бы я дал вам волю, уже поздно. Вы пробыли неделю со мной на корабле всецело в моей власти. Ясно, какие возникнут предположения, и поправить дело можно, лишь выйдя за меня замуж. Соглашайтесь. На корабле есть священник, и он…
– Предположения! – прервала его Маргарет. – Так знайте же: когда я расскажу свою историю, никому в Англии не придет в голову дурно подумать обо мне.
Дон Педро поднялся, вспыхнув от гнева, и, отбросив привычную вежливость, пригрозил:
– Предположения могут стать оправданными. Доселе меня сдерживали лишь сила и благородство моей любви.
Она вскочила, задохнувшись от возмущения.
– Господи, вы еще смеете говорить со мной о любви! Это мошенничество! Вы же джентльмен!
– Джентльмен? – Дон Педро рассмеялся. – Какая наивность! Разве вам не известно, что лоск джентльмена – всего лишь платье? Я могу предстать перед вами в нем, а могу и без него. Выбирайте, мадам. Впрочем, нет. В словах более нет нужды. Совсем скоро вы войдете в мой дом в Овьедо. Решайте сами, в качестве кого вы там будете жить. Если вы умны, то войдете туда моей женой и обвенчаетесь со мной до того, как мы сойдем на берег. – С этими словами дон Педро стремительно вышел из каюты, хлопнув дверью так, что задрожали переборки.
Разгневанная и униженная, Маргарет опустилась на подушки, не в силах унять дрожь; впервые самообладание покинуло ее, и она разразилась слезами злости и отчаяния.
И в эту горькую минуту перед ее мысленным взором возник Джервас – рослый, смеющийся. Вот человек с чистыми руками и чистой душой, настоящий джентльмен. А она обидела Джерваса из-за пустого флирта с этим испанским сатиром, из-за собственной глупой неосторожности позволила дону Педро вообразить, что он может помыкать ею как ему вздумается. Она играла с огнем, и – видит Бог! – он вырвался наружу и теперь не только опалит ее, но и погубит. Маленькая дурочка, тщеславная, пустоголовая маленькая дурочка была польщена вниманием человека, которого почитала значительным лишь потому, что он повидал мир и пил жизнь полною чашей. Тяжела расплата за легкомыслие.
– Джервас, Джервас! – тихо позвала она
Если бы только Джервас был здесь, она бы пала перед ним на колени, очистила свою совесть, признавшись в содеянной глупости, а главное, открыла бы ему, что всегда любила и будет любить лишь его одного.
Потом она вспомнила о фрае Луисе и воспрянула духом, уповая на его защиту. На борту корабля он был бессилен, несмотря на свое священническое звание. Но теперь, на суше, он может призвать на помощь других и утвердить свою власть, вздумай дон Педро оспорить ее.
Надежда укрепилась в Маргарет, когда она услышала сквозь тонкую дверь каюты разговор дона Педро с Дюклерком; Паблильос подавал им ужин. Дон Педро ранее приглашал ее к столу, но она, извинившись, отказалась, и он не настаивал.
Дон Педро говорил с Дюклерком по-французски, хоть хозяин судна прекрасно объяснялся по-испански. Но дон Педро взял за правило обращаться к каждому на его родном языке. Сейчас он поинтересовался, что задержало фрая Луиса, почему он не вышел к столу.
– Фрай Луис сошел на берег час тому назад, монсеньор, – последовал ответ.
– Вот как? – проворчал испанец. – Даже не изволил попрощаться? Тем лучше, избавились от каркающей вороны.
Сердце Маргарет дрогнуло. Она догадалась, по какому делу ушел монах, и порадовалась, что дон Педро ни о чем не догадывается.
Она не ошиблась, полагая, что уход фрая Луиса связан с ее спасением. Разница была лишь в том, что Маргарет вкладывала в это слово иной смысл.
Спасение, в понимании фрая Луиса, пришло на следующее утро. Маргарет поднялась чуть свет после бессонной ночи, когда надежда то и дело сменялась беспокойством; она оделась и вышла на палубу задолго до того, как проснулся дон Педро, боясь задержать фрая Луиса, как бы рано он ни явился.
А в том, что он вернется, она не сомневалась; и снова ее уверенность подтвердилась, ибо он появился рано, а с ним – множество джентльменов в черном. У каждого из них была шпага, а у некоторых еще и алебарда.
Испанские матросы толпились у фальшборта, наблюдая за подплывающей к ним баркой. Они перешептывались с удивлением и страхом, ибо не заблуждались относительно эскорта, сопровождавшего фрая Луиса. Это были служители инквизиции, чье появление нарушало покой любого человека, как бы ни была чиста его совесть.
Капитан Дюклерк, услышав шепот матросов и заметив их беспокойство, послал в каюту юнгу – известить дона Педро. Узнав о незваных гостях, тот немедленно вышел на палубу. Он не волновался, хоть и был чрезвычайно заинтригован. Несомненно, полагал он, это какая-то формальность, введенная для иностранных судов новым указом инквизиции.
Дон Педро подошел к шкафуту как раз в тот момент, когда фрай Луис, поднявшись по трапу, послушно спущенному командой, ступил на палубу. За ним поднимались шестеро в черном.