Майор из Варшавы
Шрифт:
— Та про своих я знаю… А от чого нас нимци ганяють, не пойму…
— А ты не здогадуешься? — Пилюк хмыкнул и подставил стакн. — Плесни-но ще. Самогон и вправду добрячий!
Пилюк выпил и, к удивлению Петра, охмелел как-то сразу. Похоже, за дорогу по жаре он так и не протрезвел, а тут его совсем развезло. Грузно осев на сиденьи и глядя на Петра мутноватым взглядом, с едва заметной пьяной запинкой, Пилюк сказал:
— Вийськ нимцям замало, от що… За наши спины хоронытись почалы. У них в армии резерва вже понад двисти тысяч
Едва до Петра дошел смысл сказанного, как его раздражение мгновенно улетучилось. Он нутром чуял, что Пилюк говорит правду, и ради этого стоило везти его куда угодно. Стремясь вызвать «пана референта» на еще большую откровенность, Петро с жаром воскликнул:
— А чого ж воны нас того лита за нищо малы?
— Правду кажешь, друже. Хочешь, розповим як я з тим паном Хюртгеном вперше зустрився?
Раньше Пилюк никогда об этом не упоминал и, не ожидая для себя ничего интересного, Петро пожал плечами. Тем временем Кобза понюхал стакан, пожевал губами и начал:
— Мы тоди у Радзивилловом маєтку нашу полицию формували. Шинели российськи далы, а замисть пилоток мациювки пошили. Голубеньки, з тризубом! А той нимець приехав и до тризуба пальцем тыче, що то воно? Йому старший каже, що то е герб украинський, а вин й слухать не хоче, мациювки хапає, ногами топче и кричит як скаженый: «Аллес райх! Нихт Украинише!..»
— Ногами, кажешь, топтал? — Петро разобрал вожжи.
— Ага, топтал! И я цього не забуду… И не я один!
— Ну то ставь свичку, що то тильки я тебе чув…
Встряхнув вожжами, Меланюк тронул коней, колеса хлюпнули береговой грязью, и бричка, выкатившись из прохладной тени, затряслась по пыльной, расползающейся вширь, колее. Некоторое время Пилюк молча качался на сиденьи, потом до него дошел смысл сказанного, и он, повернувшись, начал трясти Петра за рукав.
— Петре, це тильки тоби, як другу… Вич на вич…
— Як другу… — Меланюк отстранился. — Я його крыю, а вин, нема щоб ранише сказаты, а так, вид самогону языка розпустыв! Ой, дывись, Кобза, через ти пьяни балачки й сам нарвешься и мене пидведешь…
— Все, на цьому все! Слово чести… — Чуть не вывалившись из брички, Пилюк едва успел схватиться за край сиденья. — Не буду вид тебе ничого ховати. Ты мени край потрибен! Йдьмо разом, не втече твоя служба!
— Не можу, — коротко возразил Петро. — Вертатысь треба…
Опасаясь, что Пилюк опять сунется под колеса, он поехал тише. Нет, с появлением отряда Малевича «друг Кобза» мог еще пригодиться…
Владиславовка, село наполовину польское, наполовину украинское, началось незаметно. Просто сначала гуще пошли хутора, а затем, с очередного взгорбка, открылся вид на центральный майдан, окруженный беспорядочной толпой соломенных крыш.
Дорога, почти до конца видимая сверху, мягким изгибом спускалась вниз, и только на
Село это стояло на самом краю Меланюковой «территории», и он появлялся здесь изредка, наездами. Здесь не было ни крупных хозяйств, ни панской усадьбы и вообще ничего интересующего «лянддинст», так что Петро заезжал сюда просто «для порядка».
Встряхнув вожжами, Меланюк лихо съехал с взгорбка, и резко заворачивая у амбара, машинально обратил внимание, что он осел в землю, а потемневшие сворки ворот были полуоткрыты и подперты кривой жердиной.
Прикидывая про себя, кому теперь может понадобиться такая «хоромина», Петро подобрал вожжи, и вдруг из темной глубины амбара его негромко, но достаточно явственно окликнул чей-то сдавленный голос:
— Меланюк!
Петро осадил упряжку и, вытянув шею, начал подозрительно вглядываться. Поначалу он решил, что вздремнул по жаре и ему просто почудилось, но там в глубине началась возня, и чья-то неясная фигура осторожно подступила ближе к свету. Недоумевая, как в амбаре мог очутиться кто-то из знающих его людей, Петро спрыгнул с сиденья и, замотав вожжи на привинченный к стене крюк, вошел в пряно пахнущий сеном сумрак.
— Не узнаешь? Это я, Ицек…
Внутри было темновато, и Петро с трудом рассмотрел жмущуюся к стене фигуру. Конечно, от того Ицека, которого он тогда отпустил, осталось совсем мало, исхудалое лицо и драная одежонка говорили сами за себя, и, в общем, никаких вопросов можно было не задавать.
— Ты дыви, вцилив-таки… — Петро дружески усмехнулся и покачал головой. — Ну, повезло тебе, опять на меня наскочил. И давно тут ховаешься?
— Пятый день… — Ицек отделился от стены и боязливо покосился на дверь. — Помоги, а?..
— Да уж придеться… — Петро посмотрел на подпиравшую крышу гору сена. — Мабуть, десь там сидиш, у середыни?
— Ага, схованка у нас там… — Ицек кивнул.
— А ти що, хиба не один? — насторожился Петро.
— Не-а… — как-то неуверенно протянул Ицек и торопливо добавил: — Но они тебя тоже знают. Мы сверху видели, как ты ехал…
Меланюк нахмурился. Пока речь шла только об Ицеке, все было ясно, а вот то, что он был не один, в корне меняло дело. Однако отступать было поздно и, ругнувшись вполголоса, Петро сказал:
— Ладно. Веди у свою схованку, подывимось…
— Сюда, — Ицек немного отступил в сторону и, показав на едва различимую в сумраке дырку, предложил: — Ты первый лезь, не бойся…
— Сам не бойся! — сердито огрызнулся Петро и полез в тесный, пружинящий сеном лаз.
Почти сразу под сеном оказались шершавые деревянные ступеньки, на которые откуда-то сверху падал свет. Встав на ноги, Петро по этой лестнице поднялся в маленький чердачный закуток, прочерченный солнечными лучами, шедшими через дыры в амбарной крыше.