Маята (сборник)

Соболев Михаил

В горле запершило, и Галина, отвернувшись от чиновницы, часто-часто заморгала, боясь расплакаться при чужом человеке. Одна слезинка все же скатилась по щеке. Звягинцева по-детски шмыгнула носом и сжала в кулачке платок. Хотела уже извиниться и бежать в ванную, но, совладав с собой, проглотила шершавый ком.

– Нет, нет и нет! Не уговаривайте. Сказала же: не отдам. Я справлюсь, я обязана справиться!

Мальчик тайком от сестры строил "нехорошей" тете рожицы.

– И чего она пристала, дура! – Кирюша ковырял царапину на коленке и сверкал глазенками в сторону захлопнувшейся за инспектором входной двери.

– Кирилл, что за выражения!.. – Галина попыталась сделать сердитое лицо. Нет, не может она быть строгой с братиком. Голос ее потеплел. – Зачем ты трогаешь? Давай, я пластырем залеплю.

Кирюша поскакал к сестре на одной ножке. Вторую, с засученной штаниной, придерживал

рукой на весу. Худенькая, прозрачная с голубыми жилками ножка, остренькая коленка… Галина чуть не задохнулась от нежности.

– А подуешь? – Кирюша поднял синие как васильки глазенки.

– Конечно, подую… и поцелую, иди ко мне, маленький.

Все сделаю, чтобы Кирюша не чувствовал себя сироткой, клялась себе Галина, заклеивая бактерицидным пластырем царапину. Я обещала маме, когда она собиралась с отцом в то последние "поле", что буду заботиться о братишке. Мама тогда так и сказала:

"В последний раз! Хватит, полжизни провела в тайге, буду сидеть в отделе и описывать образцы, с девяти до шести, как все нормальные люди… – Галя не отходила от мамы весь день и сейчас помогала собирать рюкзак. Кирилл играл с ребятами во дворе. – Ты, дочка, считай, без матери выросла… умница моя, самостоятельная девочка… Ой, что же это я! Дочь давно невестой стала, а я все маленькой ее считаю, – мама рассмеялась и прижала к себе смущенную Галю. – А Кирюша не такой, балованный, за ним глаз да глаз нужен".

Вот и съездила в последний раз.

– Нельзя так говорить, Кирюша, – сестра справилась с царапиной и обняла насупившего бровки брата.

– А чего она?.. – все еще дулся Кирюша.

Следующий раз придет, насыплю в чай соли, подумал он и уткнулся головой в мягкий бок сестры. Стану большим, никому не дам Галю в обиду.

Кирилл знал и не такие словечки от дворовых мальчишек. С большими пацанами было легко и просто. Они дорожили своей независимостью, никого не боялись, презирали работяг, что тянут шесть дней в неделю заводскую лямку, завидовали роскошной жизни обеспеченных соседей и в то же время люто их ненавидели. Таких во дворе было двое: директор крупного автохозяйства, пузатый коротышка с портфелем, и сосед Звягинцевых по подъезду Матвей Семенович, заведующий продуктовым магазином. За ним приезжала белая "Волга", жена не работала, дочь, пигалица с оранжевым бантом на макушке, ходила в музыкальную школу и пиликала на скрипке. Отдыхали они каждый год на Черном море. Была у них и дача под Приозерском. Однажды пацаны, пока водитель бегал в ларек за папиросами, прокололи все четыре колеса… Вот была умора!

Киру, помня о его сиротстве, пацаны не шпыняли попусту, звали по свойски Кирюхой, дали даже как-то раз докурить чинарик, а потом ржали как жеребцы, когда он захлебнулся в кашле после особенно злой последней затяжки. Кирюшу потом тошнило, и он долго гулял по скверу, пока не выветрился табачный запах от волос и одежды, вдыхал глубоко сырой, настоянный на ароматах сирени воздух и перед приходом сестры почистил зубы.

Две недели после гибели родителей Кирюша проплакал и в школу эти дни не ходил. Потом вспоминал о папе с мамой все реже и реже. Так было и раньше: они уезжали, бродили где-то по горам, лесам и болотам большую часть года, Кирюша оставался с Галей, забывал глаза, руки и запах родителей и каждый раз, когда те возвращались, загорелые, чужие, пахнущие елкой и костром, долго к ним привыкал.

Теперь, когда родителей не стало, Галина рассчитывала только на себя. Накормив Кирюшу и проверив его ранец, мчалась в институт, а там: выпускные экзамены, дипломный проект, защита. Да еще – общественная работа. Звягинцева с третьего курса возглавляла комитет комсомола факультета.

Целый год прожили вдвоем на мизерную стипендию Галины и кое-какие сбережения, отложенные на черный день родителями. Окончив институт, молодой экономист Звягинцева добилась свободного распределения – кто же пошлет девушку с малолетним братом на руках в Тмутаракань! – и устроилась в плановый отдел "Прядильно-ниточного комбината имени С.М. Кирова". Не бог весть какая зарплата, но в доме наконец появились хоть какие-то деньги. Уже на законном основании Галина оформила опекунство над младшим братом.

На производстве девушка по привычке и по склонности натуры окунулась в общественную работу. Так и покатилось: уроки, комсомол, Кирюша. Какое-то время за Галиной ухаживал сослуживец, зам. Начальника Отдела Труда и Зарплаты, рыхлый блондин с высокими залысинами. Он был почему-то всегда простужен и носил на службе черные сатиновые нарукавники. Владимир Леонидович, мужчина не первой молодости, да и собой не Ален Делон, но человек приличный, а главное, холостой, выказывал

серьезные намерения. Дело шло к предложению. Не такого женишка, конечно, рисовала себе в девичьих грезах хохотушка Звягинцева. Она, как и все, наверное, девушки, мечтала встретить принца. Веселого богатого красавца, да чтобы – "на шхуне с алыми парусами", или, на худой случай, – "на белом коне". Мечты мечтами, но Галя не была глупышкой, и по поводу своих внешних данных никогда не заблуждалась. Вряд ли принц позарится на ее раннюю полноту, тусклые волосы, близорукие глазки да братика в довесок. В общем, девушка была, как говорится, не против… Против был Кирюша, он сразу невзлюбил "нормировщика". Галина поплакала, пожалела себя немного и согласилась личную жизнь отложить на потом. Ничего, вот вырастет Кирюша, и тогда…

Вскоре Галину Звягинцеву приняли в партию. А еще через два года активную и исполнительную девушку избрали секретарем комитета комсомола комбината. Свободного времени не осталось совсем. Домой Галина приходила поздно, голодная и едва живая от усталости. О себе подчас забывала, а о братике заботилась. Кирюша был сыт, чисто, хотя и скромно одет, имел карманные деньги на кино и мороженое. Учился, правда, не ахти как, в основном на тройки. Какое-то время Кирюша старался: он искренне радовался, когда Галя, листая дневник, нахваливала брата. Брал ее за руку и водил по квартире, смотри: постель заправлена, учебники аккуратно сложены, на письменном столе ни пылинки, посуда намыта. Галя всплескивала руками, то и дело целовала братика, и глаза ее лучились. А перед сном сестра зажигала ночник, садилась на краешек Кирюшиной постели, и он подробно рассказывал: как хорошо отвечал на уроке, как его толкнул в школьной столовой второгодник Вовка из "А" класса, и он, Кирилл, хотел ему за это врезать, но не стал связываться. Как воображала Маринка отказалась пойти в субботу на каток, а ему и на фиг она не нужна, мымра, подумаешь!.. Детская утопала в полумраке, весь мир отдалялся, был где-то там, далеко, за темным оконным стеклом, а здесь, рядом с ним, в мягком свете ночника – лишь лицо сестры, родное, доброе и немного печальное. Но потом ему надоело быть все время одному, сидеть, как пай-мальчику над учебниками, ждать Галю с работы – и все чаще, придя со школы, Кирюша бросал ненавистный портфель в прихожей и бежал во двор. Там, в старой, скрытой кустами акации беседке всегда можно было встретить кого-то из пацанов.

После восьмого класса пришлось отдать Кирилла в ПТУ, оставаться в школе он категорически отказался.

Ничего страшного, уговаривала себя Галина. Не всем же, в самом деле, быть инженерами. Вот окончит Кирилл училище, начнет работать и тогда…

Звягинцева в те годы уже возглавляла планово-экономический отдел комбината.

Однажды, в самый разгар партхозактива Галину попросили к телефону. Разгоряченная выступлением она взяла трубку и в уже привычной деловой манере представилась: Звягинцева… – и сразу стушевалась. Звонили из милиции: Кирилла задержали. Ее маленький братик, ее Кирюша, оказывается, связался с плохой компанией. Вечерами болтался по Невскому, "терся" на "Галере" и в "Сайгоне", где часто бывали иностранцы. Ну и, конечно же, попался на фарцовке. Галина перепугалась и позвонила старым друзьям по комсомольской работе. Как уж там было, никто не знает, но дело закрыли. В случившемся Звягинцева винила только себя. У Кирюши – переходный возраст, мальчику сейчас как никогда нужен друг, советчик. А она и дома почти не бывает – работа, работа, работа. Ничего, скоро это у него пройдет, Кирюша возмужает, и тогда…

А вскоре случилась перестройка, и народ, забросив дела, уселся у телевизоров. Интересные вещи показывали по ящику: члены Политбюро ЦК КПСС поверили в Бога и часами простаивали церковные службы. Журналисты, еще вчера воспевавшие "развитой социализм", с усердием, достойным лучшего применения, стали клеймить этот самый социализм. Прокурорские, наплевав на тайну следствия, прямо в телестудии искренне, на голубом глазу, разоблачали "крестных отцов хлопковой мафии", вчерашних героев соцтруда и орденоносцев. Совестью нации и главным миротворцем империи объявили отца водородной бомбы. На заводах создавались Советы Трудовых Коллективов, любое распоряжение администрации теперь надо было согласовывать на СТК; дело дошло до того, что стали избирать директоров предприятий, и в конкурсные комиссии выстроились очереди токарей и такелажников. Заводы стояли, сельское хозяйство лежало. "Нашлась" наконец бумага – тиражи газет выросли в сотни раз, страну наводнила желтая пресса. Кинотеатры оккупировал Голливуд. Дети смотрели Диснеевские злые мультфильмы. В выросших как грибы после дождя видеосалонах крутили порно. Стало можно говорить, что угодно и где угодно. Ура! Свобода!