Материя
Шрифт:
Они стартовали с уступа скалы; Орамен летел впереди. Он забыл, как переворачивается все в животе в первые секунды полета, когда животное не взмывает в воздух, а резко падает вниз.
Кауд распростер крылья и пошел вниз. Холодный ветер щипал неприкрытые части Ораменова лица. Несмотря на шарф, закрывавший рот и нос, и летные очки, он почувствовал, как холод проникает внутрь. Орамен потянул на себя поводья, понял, что те провисают, и почувствовал, как медленно реагирует животное. Кауд немного замедлился, раздраженно поерзав под седоком, словно еще не полностью проснулся. Они продолжали лететь вниз
Кауд встряхнулся и забил крыльями, поймав наконец воздушный поток и выровнявшись, затем двинулся к другой стороне пропасти. Орамен увидел, как животное подняло свою большую, удлиненную морду и повело туда-сюда затуманенными глазами, оглядывая своих спутников. Курс кауда чуточку менялся с каждым движением, поскольку его голова действовала наподобие переднего руля, а хвост подергивался — видимо, инстинктивно компенсируя эти изменения. Животное испустило громкий утробный крик и чаще заработало крыльями, медленно поднимаясь до высоты остальных своих сородичей. Несколько минут все летели вместе.
Орамен, не желая упускать случая, смотрел во все глаза, стараясь все увидеть и запечатлеть в памяти; он знал, что увидеть Безымянный Город сверху и так близко — редкая возможность. Потом все устремились вниз, к временной посадочной площадке, оборудованной около обмерзшего ледяными комьями подножия второго Водопада. Тот большой темной стеной нависал над площадью вверху.
Они миновали останки Фонтанного дома — веса льда, скопившегося на поверхности здания, хватило для его обрушения. Дом упал, прежде чем мороз сковал все.
— Это одна из десяти малых структур, расположенных вокруг большой. Центральную они называют Саркофагом, который, естественно, привлекает больше всего внимания, — сказал бригадир, когда они спускались по пологому туннелю к одному из последних раскопов.
— А что еще известно об этом Саркофаге? — спросил Орамен.
Брофт (лысый, проворный, подтянутый, в хорошо отглаженном комбинезоне с торчащей из кармана ручкой) покачал головой.
— Ничего, ваше высочество. Как и обо всех остальных, насколько я понимаю.
Штольня уходила вниз, в чрево давно обрушившегося здания. Раньше здесь существовал проход, который занесло илом сразу же, как только город оказался погребенным под землей. Вереница мигающих электрических лампочек кое-как освещала путь, и еще двое-трое из рабочих несли забранные сеткой фонари. Фонари оповещали (правда, не всегда) о присутствии отравляющих газов, но и как источники света тоже были кстати. Чем ниже, тем теплее становился воздух.
Орамен и бригадир Брофт шли впереди, а по обе стороны от них — двое с фонарями. Дроффо и небольшая стайка рабочих (некоторые направлялись на свои рабочие места) шли сзади, а замыкали шествие Воллирд и Баэрт; Орамен время от времени слышал приглушенный кашель рыцаря. Пол был ровным, если не считать выступов высотой до колена, торчавших приблизительно через каждые пятнадцать шагов. Эти выступы когда-то были частью стен; здание завалилось «на спину», и теперь принц и его спутники шли по бывшей вертикальной шахте. Через выступы перебирались по специально проложенным
— Это самая глубокая штольня относительно уровня площади, — сказал Брофт. — Мы сейчас обследуем все эти аномальные структуры, выбивающиеся из стратиграфической упорядоченности, пока оставляя почти без внимания прочие объекты и не тратя время на фиксацию их местоположения и последовательности находок. Обычно господин Поатас очень строго подходит к вопросам сохранности, но не сейчас.
Они приближались к той шахте, где обнаружили артефакт. Стены здесь были сырыми, а воздух — теплым. Внизу, под деревянными досками пола, журчала вода. Спереди доносились звуки насосов, действовавших в комплексе с теми, что стояли при входе в штольню. Орамену казалось, что эти машины — совсем как люди с двуручной пилой, что упорядоченно двигают руками, врезая лезвие в мощный ствол.
— Множество теорий, досточтимый принц, касаются этих объектов, в особенности большого, центрального. Лично я склоняюсь...
Орамен слушал его рассеянно. Он вспоминал недавнее ощущение, когда кауд после прыжка с утеса пошел под ним вниз. Его охватил ужас. Сначала он подумал, что забыл, как нужно летать, потом — что животное не до конца проснулось, плотно позавтракало или занемогло. Кауды болели так же, как и люди, а уж болезней в Колонии хватало. У принца даже мелькнула мысль: вдруг животное чем-то опоили?
Может, он преувеличивал? Непонятно. Его посещали самые разные мысли — с того дня, когда погиб Тоув, а Орамен застрелил двух наемников и потом поговорил с Фантилем. Разумеется, кое-кто желал ему смерти. Он был принцем, принцем-регентом, будущим вождем народа, который покорил этот народ. И его смерть, конечно, вполне устроила бы кого-то. Да хоть того же тила Лоэспа. Кто больше всего выигрывал от его смерти? Этот вопрос задал Фантиль. Орамен все еще не мог поверить, что тил Лоэсп желает ему смерти — самый преданный и надежный друг отца! Но в окружении обладателя столь громадной власти могут найтись люди, действующие на свой страх и риск в надежде, что таковы его тайные желания.
А эти ужасные мгновения во дворе таверны, когда погиб Тоув? Для Орамена они приобрели особую горечь. Он вспоминал, как все было; потасовка завязалась вроде бы на пустом месте, Тоув вытащил его оттуда и очень быстро протрезвел. (Ну да, пьяная драка возникает по пустякам, а перспектива участия в ней может вмиг отрезвить человека.) Но потом Тоув пытался вытолкнуть его в двери первым и, казалось, удивился, даже встревожился, когда Орамен вытолкнул первым его. (Он-то хотел позаботиться о друге и лишь потом — о себе, считая, что опасность у них за спиной.) А потом эти его слова: «Не меня» — или что-то в этом роде.
Почему? Почему именно эти слова, из которых следовало (возможно), что нападение ожидалось, но жертвой должен был стать не Тоув, а его спутник? (В несчастного только что всадили нож, взрезавший тело до самого сердца. Стоит ли его подозревать лишь потому, что он не закричал «Помогите, убийство!», или «Ах, ваше высочество, вы убили меня!», или тому подобную мелодраматическую дребедень?)
И доктор Джильюс, который вроде бы покончил с собой.
Но почему доктор Джильюс? А если Джильюс...