Материнство Элси
Шрифт:
— Думаю, мы оторвались от них, — сказал, задыхаясь, Билл. — Я больше не слышу ни топота пехоты, ни горна.
— Да, и полагаю, мы сейчас в безопасности, — ответил другой налетчик. — Но что нам делать с этими парнями? Куда мы их отнесем?
— На базу Руда, — последовал ответ. — Она где-то в полумиле отсюда, и глубоко в лесу. И вот что. Том Арнольд, сними свой балахон и отправляйся за доктором Севиджем так быстро, как только сможешь. Скажи, чтобы он прискакал на базу на самом быстром коне и взял с собой все необходимое для перевязки ожогов и огнестрельных ран. Скажи, что
Это было сказано тоном приказа, и все остальные сразу же подчинились.
«База» представляла собой старое, полуразрушенное каркасное здание, грубые помещения которого сильно отличались от тех, к которым с детства привык Бойд (если, конечно, не учитывать армейскую жизнь).
Его занесли в дом и положили на жесткий, набитый соломой тюфяк, застеленный грубой хлопчатобумажной простыней и парой армейских одеял, которые были не очень-то чистыми.
Но, испытывая ужасную боль, Бойд ничего этого не чувствовал. И его ослепшие глаза не могли увидеть ни голых балок над головой, ни грязный, ничем не покрытый пол, ни нескольких разломанных стульев и грубых лавок, ни маленького неокрашенного соснового стола, на котором мерцала маленькая сальная свеча, прикрепленная на старой бутылке.
Товарищи Бойда делали все, что в их силах, чтобы облегчить его страдания, однако они могли немногое, и их неловкое обращение приносило еще больше мучений ободранной, дрожащей плоти. Его просьбы покончить с этими страданиями, пустив ему в голову пулю, вызывали у них только сочувствие. Им приходилось держать руки Бойда, иначе он просто убил бы себя.
Комната была наполнена звуками страданий: стонами и вздохами людей, испытывающих ужасную боль, но крики Бойда превосходили все остальные.
Вскоре прибыл немного подвыпивший доктор Севидж. Он и без того был, мягко говоря, неумелым хирургом, а, будучи не вполне трезв, обходился со своими непредвиденными пациентами довольно неуклюже.
Но в любом случае перевязка была выполнена своевременно, и даже Бойд испытал небольшое облегчение своих невыносимым мучений. Его крики ослабели и стали менее частыми, а со временем и вовсе прекратились, и, подобно другим раненым, он издавал лишь редкие стоны и оханья.
Доктор, завершив свою работу, лег прямо на пол и погрузился в пьяный сон. Его примеру последовали налетчики, которые не были ранены. Свеча догорела, и комната погрузилась в темноту и молчание, лишь изредка перемежаемое тихими, жалобными стонами раненых.
Для Бойда сон был невозможен. Боль от ожогов была все еще очень сильна — особенно в глазах, что давало ему основания бояться полной слепоты. «Как я это перенесу?», — спрашивал он сам себя. — «Неужели мне придется всю свою жизнь ходить на ощупь в кромешной тьме? Это ужасно! Ужасно! Я этого не выдержу! Сейчас они отобрали у меня средства самоубийства, но при первой же возможности добраться до пистолета, я вышибу себе мозги и покончу с этим мучением». Библия была для Бойда всего лишь сказкой, а смерть — вечным сном. Он говорил так многие годы, пока не решил, что его вера (точнее сказать, неверие) тверда и незыблема.
«Человекам положено однажды умереть, а потом суд». «Каждый из нас за себя даст отчет Богу». «И пойдут сии в муку вечную». «Где червь их не умирает и огонь не угасает». Огонь! Огонь! О, как это невыносимо! Как можно допустить риск оказаться в муках на бесконечные века вечности? Самоубийство может оказаться лишь прыжком в еще большие глубины боли, из которых не может быть возврата.
Бойд пролежал в своем презренном убежище многие дни и недели. Его почти никто не навещал, кроме врача и одного из союзников, который приносил пищу и, с суровой добротой покормив страдальца, затем вновь уходил, оставляя Бойда наедине со своими горькими размышлениями.
Он тосковал по приятному обществу и нежному уходу своей тети, зная, что если послать за ней, то она придет и сохранит эту тайну при себе. Но увы! Как он сможет перенести то, что она узнает о его преступлении и наказании? Тетя так умоляла его оставить злые пути и жить в мире и любви со всеми людьми. Она вновь и вновь предупреждала о том, что «путь беззаконных жесток», и что «можно поручиться, что порочный не останется ненаказанным». Тетя любила Бойда, заботилась о нем и опекала почти с материнской неусыпностью, неизменной мягкостью и молитвами.
Насколько же неблагодарными она считала его неоднократные нападки на дом и мужа той, которую она любила как собственную дочь! Тетя не будет укорять и не предаст, но Бойд знал, что в глубине души она будет относиться к нему как к презренному негодяю — позору для нее и для всех его родственников. И это будет хуже, намного хуже для его гордого духа, чем теперешнее тоскливое одиночество и нехватка телесного комфорта, который могла бы обеспечить тетя.
Нет, он будет сносить свою горькую участь как сможет, и хотя Бойд и убедился в истинности предостережений миссис Каррингтон, она об этом никогда не узнает, если он скроет это от нее.
Войска прибыли в окрестности на следующий день после нападения на Йон, поэтому к прочим причинам страданий Бойда добавился еще и постоянный страх, что его найдут и арестуют. Именно по этой причине визиты его товарищей были редкими и кратковременными.
Ку-клукс-клан был расформирован, и налеты прекратились, но расследование с целью найти виновников продолжалось. Кроме того, стало известно, что налоговая служба Соединенных Штатов приступила к розыску подпольных винокуренных заводов, к которым относилась и база Руда.
— Какие новости? — спросил однажды утром Бойд делавшего ему перевязку доктора Севиджа.
— Очень скверные. Тебя следует немедленно отсюда вывезти, если ты не хочешь, чтобы тебя схватили. Конечно, в каком-то смысле в тюрьме более удобно, но я думаю, ты предпочитаешь свободу.
«Уж лучше в хижине Свободы пребывать,
Где пол сырой и стены без убранства,
Чем шею и колени преклонять
В дворце прекрасном под названием «Рабство».»
— Хорошо сказано. Правда, Бойд?