Мастер архивов. Том 1
Шрифт:
Да и выслуживался он знатно. Ему было под пятьдесят, он носил синие рубашки в клетку, вылинявшие от стирок до серости с запонками «под золото», и вечно ходил с блокнотом, куда заносил «замечания». Его лицо, узкое и бледное, с вечно поджатыми губами, сейчас выражало чистую, неподдельную претензию.
— Я вас жду уже… два часа, семнадцать минут, — протянул он, поглядывая на часы. — «Сходить в западное крыло хранилища, сдать фолианты, вернуться». На это, по моим расчетам, требуется не более получаса. Где вы пропадали остальное время?
Сказать
Когда я первый раз чуть не угодил в пасть к рогатой твари, прибежал к Лыткину и все честно рассказал. Тот (как я уже позже понял демонстративно) при мне посмотрел камеру видеонаблюдения… и ничего там не обнаружил.
— Вы что, меня за идиота считаете? — возмущенно посмотрел он на меня. — Монстры? Еще раз что-то такое скажете — вылетите отсюда с волчьим билетом. Никуда больше не возьмут вас, ни на какую государственную службу. Будете в канаве жизнь доживать.
Конечно, потом уже я понял, что он это сделать не сможет, не его уровня этот вопрос, но стучать начальству выставляя сотрудника некомпетентным… это запросто. А вода, как говорится, камень точит. Так что никто из работников с ним не спорил.
Вот и сейчас приходилось импровизировать.
— Возникли кое-какие трудности с доступом, Аркадий Фомич, — ответил я. — Дверь заклинило. Пришлось искать обходной путь через технические помещения.
Лыткин прищурился. Ложь он чувствовал за версту. Но слышать правду он вряд ли сейчас хотел бы.
Это позже я узнал, что про монстров в западном крыле хранилища все знают. Знают, но старательно молчат. Потому что говорить об этом нельзя — приказ Босха, руководителя Императорского Департамента исторического наследия и магических артефактов. Почему? Хрен его знает. По-моему, никто это кроме самого Босха и не знал. Наверное, не хотят государственный Архив показывать не в лучшем свете. Как говорится, пыль из избы не метут.
Тем более, как я понял за две недели работы в отделе, нападали монстры чаще всего почему-то только на меня. Остальные-то очень редко с ними сталкивались.
— «Трудности», — повторил Лыткин, растягивая слово. — У всех трудности, Николаев. У Марии Ивановны трудности с каталогизацией, у Петрова трудности с отчетом по цифровизации. Но работа-то идет. А вы — пропали. И теперь график оцифровки по сектору «Г» сдвигается. Из-за ваших «трудностей».
Он сделал паузу, давая мне почувствовать всю тяжесть своей вины перед отделом, перед архивом, перед, черт возьми, исторической наукой. Вокруг продолжали стучать клавиатуры, но я почувствовал на себе взгляды. Коллеги не смотрели открыто, но уши были навострены. Спектакль от Лыткина — лучшее бесплатное развлечение в течение дня.
— Вам нужно понимать, молодой человек, — продолжил он, — что архив — это не место для прогулок и самодеятельности. Это механизм. Винтик заело — страдает весь агрегат. Вы — винтик. И я, как более опытный винтик, или, может быть, даже передаточный механизм,
«Какой же он идиот!» — только и смог подумать я, глядя куда-то в пространство.
Руки сами собой сжались в кулаки. Я почувствовал в ладонях призрачное эхо силы. Былой силы. Мне хватит одного рывка. Одного движения. Чтобы этот самодовольный, напыщенный индюк полетел через три стола и впечатался в стену с грамотами.
Но нельзя.
Кивнул. Один раз, коротко и без выражения.
— Понял, — сказал я тем же ровным, глухим тоном. — Учту. Больше не повторится.
Лыткин, удовлетворенный этим (видимо принял ответ за капитуляцию), буркнул что-то вроде «смотрите у меня» и уткнулся в свой блокнот, выискивая следующую жертву для своих «наставлений». Потом, уже разворачиваясь, отбывая с чувством исполненного долга к своему «трону» — столу с самой новой техникой, вдруг замер.
— Да, и еще, Николаев… — произнес он не оборачиваясь. — Тот обсидиановый браслет-стабилизатор. Вы же его брали, когда ходили в западное крыло? Сдайте в камеру хранения. По акту. Как полагается.
Черт! Артефакт…
Не услышав ответа, Лыткин медленно, как маятник, повернулся обратно. Его брови поползли вверх.
— Николаев? Браслет.
— Он… не подлежит сдаче, Аркадий Фомич.
— Как это… Объяснитесь.
— Он вышел из строя. Треснул. Фактически… рассыпался.
Слова повисли в воздухе.
Сначала Лыткин нахмурился. Потом моргнул. Потом его узкое лицо начало меняться. Бледность сменилась нездоровым, пятнистым румянцем, подступившим от ворота рубашки к самым вискам. Тонкие губы, всегда поджатые, разомкнулись, затем снова сжались в белую ниточку.
— Рассыпался, — повторил архивариус без интонации. — Рассыпался. Магический артефакт инвентарного номера Б-447-КЖ. Принятый на баланс по акту от двенадцатого января этого года. Состоящий на материальной ответственности отдела. Рассыпался. В который уже раз это происходит у вас, Николаев? Кажется, третий, только за эту неделю!
Он сделал шаг ко мне.
— И где, позвольте спросить, остатки обсидиана? Осколки? Пыль, в которую он, по вашим словам, превратился?
Я молчал. Известно всем — осколки магических камней превращаются в пепел. Магия сжирает камень. Что же мне остается? Принести ему пригоршню магического пепла? Издевается.
— Безответственность, — прошипел Лыткин, и его голос наконец сорвался на визгливую, сдавленную ноту. — Халатность вопиющая! Вы понимаете, что нанесен ущерб имуществу Архива? Понимаете стоимость даже базового стабилизатора?!
Он вскинул руку, указывая пальцем, будто пригвождая меня к месту этим жестом.
— Работать! — выдохнул он, и брызги слюны блеснули в воздухе. — Вы будете отрабатывать. Час за часом. Копейка за копейкой! Ночная смена сегодня. И завтра. И всю следующую неделю! Без выходных! Пока примерная стоимость артефакта не будет покрыта вашим трудом!