Маскарад
Шрифт:
Тролль уставился на свою дубинку, словно бы всерьез раздумывая, не забить ли себя до смерти.
Матушка похлопала по покрытому лишайником плечу.
— Как тебя зовут, дружок?
— Карборунд, госпожа, — пробормотал он.
Одна нога у него вдруг запрыгала от мелкой дрожи.
— Нисколечко не сомневаюсь, что здесь, в большом городе, ты хорошо устроишься, — сказала матушка.
— Вот-вот, так почему бы тебе не пойти и не начать устраиваться прямо сейчас? — подхватила нянюшка.
Тролль ответил ведьмам благодарным взглядом — и был таков. Он так торопился,
— Они и в самом деле так меня называют? — задумчиво произнесла матушка.
— Э-э. Да. — Нянюшка ущипнула себя за ногу, чтобы не ухмыляться особо широко. — Само собой, это у них признак уважения.
— О.
— Э…
— Ты же знаешь, я всегда старалась ладить с троллями.
— Ну да.
— А гномы? — продолжала расспрашивать матушка, очень смахивая на человека, который вдруг обнаружил фурункул и не может удержаться, чтобы не поковырять его. — Они меня тоже как-то называют?
— Пошли, посмотрим, на месте ли господин Козлингер, — бодро предложила нянюшка.
— Гита!
— Э-э… ну… По-моему, они тебя кличут К'ез'рек д'б'дуз.
— И что это значит?
— Э-э… Эту Гору Лучше Обходить Стороной, — ответила нянюшка.
— О.
Весь путь вверх по лестнице матушка была не характерно молчалива.
Нянюшка не стала утруждать себя стуком к дверь. Повернув ручку, она тоненьким голосом окликнула:
— Эге-ге-ей, господин Козлингер! Это опять мы, как вы и думали. О, будь я на твоем месте, я бы не стала пытаться вот так выходить через окно — ты ведь на третьем этаже, а с таким мешком денег лазить по карнизам очень неудобно.
Бочком перемещаясь вдоль плинтуса, Козлингер шмыгнул обратно за свой огромный стол, очевидно надеясь, что эта ненадежная преграда хоть чуть-чуть защитит его от ведьм.
— А разве на лестнице нет тролля? — спросил он.
— Он решил порвать с издательской карьерой, — объяснила нянюшка. Усевшись, она улыбнулась ему во весь рот. — Ты ведь уже приготовил для нас деньги?
До Козлингера дошло, что он попался. Гримасы на его лице сменяли одна другую, пока он перебирал различные варианты ответа. А затем он улыбнулся — так же широко, как и нянюшка, — и плюхнулся в кресло прямо напротив нее.
— Само собой, период у издательства сейчас нелегкий, — начал Козлингер. — Можно сказать, худшего периода мне и не припомнить, — добавил он, привнеся в голос изрядную толику честной горечи.
И перевел взгляд на лицо матушки. После этого улыбка осталась на месте, но остальная часть лица господина Козлингера съехала набок.
— Понимаете ли, люди вдруг — раз! И перестали покупать книги, — поспешно продолжил он. — А одна стоимость граверных работ — это что-то зверское.
— Все мои знакомые покупают твои «Ещегодники», — возразила матушка. — По-моему, твой «Ещегодник» в Лайкре покупают все. Во всех Овцепиках покупают «Ещегодник», даже гномы. А ведь это ни много ни мало, как полдоллара. А книга Гиты тоже пользуется популярностью.
— Да, само собой, я очень рад, что она пользуется такой популярностью, но ведь еще остаются
— Если обращаться с «Ещегодником» экономно, он всю зиму может прослужить, — возразила матушка. — При условии, что никто не болеет, а бумага мягкая и тонкая.
— А мой Ясончик покупает аж по два экземпляра, — добавила нянюшка. — Впрочем, оно и понятно, у него ведь семья большая. Дверь туалета иногда даже не закрывается…
— Да, но видите ли, проблема в том… Я ведь не обязан ничего платить. — Последнюю реплику нянюшки Козлингер попытался проигнорировать. К этому моменту его улыбка заняла практически все лицо. — Ты, госпожа, заплатила мне, чтобы я напечатал твою книгу, и эти деньги я честно вернул. По правде говоря, мне даже кажется, что наша бухгалтерия допустила небольшую ошибку в твою пользу, однако я не стану…
Его голос ослаб и затих.
Матушка Ветровоск разворачивала лист бумаги.
— Здесь предсказания на будущий год, — начала она.
— Но откуда?..
— Я позаимствовала этот листок в твоем печатном цехе. Если хочешь, могу вернуть…
— Ну и что с этими предсказаниями?
— Они неправильные.
— В каком смысле, неправильные? Это же ведь предсказания!
— Я очень сомневаюсь, что в мае в Клатче пройдут аджиковые дожди. Обычно их сезон наступает несколько позже.
— Госпожа, а ты вообще знакома с предсказательским бизнесом? — осведомился Козлингер. — Да-да, я тебя спрашиваю. Я-то уже много лет, как печатаю предсказания.
— На год вперед я предсказывать не умею, — признала матушка. — Тут мне с тобой не состязаться. Но, как правило, очень точно угадываю. что произойдет через тридцать секунд.
— В самом деле? И что же произойдет через тридцать секунд?
Матушка сказала. Козлингер затрясся от хохота.
— О, это предсказание что надо, госпожа, ты такие перлы записывай, мы их потом издадим! — покачивая головой, воскликнул он. — Клянусь печатным станком, это настоящая жемчужина. Судя по всему, ты по мелочам не размениваешься. Это куда лучше спонтанного самовозгорания архиепископа Щеботанского! Такого еще ни разу не было! Итак, через тридцать секунд, говоришь?
— Нет.
— Нет?
— Теперь уже через двадцать две секунды, — уточнила матушка.
Этим утром господин Бадья явился в Оперу пораньше — посмотреть, не умер ли еще кто.
Он успел добраться до кабинета, и по дороге из теней на него не вывалилось ни единого трупа.
Честно говоря, к тому, что сейчас происходило, он был совершенно не готов. Господин Бадья любил оперу. Все в ней казалось ему таким артистическим. Он пересмотрел сотни опер, и за это время практически никто не умер — если не считать одного случая, когда некую балеринку от чрезмерного энтузиазма швырнули прямо на колени пожилому господину в партере. С ней-то ничего не случилось, но старик скончался счастливым .