Маска времени
Шрифт:
– Ничего.
– Тогда, дорогая, разве нельзя все начать сначала?
– С самого начала? – повторила жена, будто не поняв.
Почувствовав, что сейчас подходящий момент, Дэвид привлек жену и поцеловал в щеку, а затем в висок. Она не оттолкнула мужа. Тогда он поцеловал Эвелин в губы, с силой и нежностью. Ее губы оставались сухими и холодными, но где-то внутри Дэвид ощутил ответную дрожь.
– Ты прекрасна, – шептал он между поцелуями. – Я всегда хотел тебя, что бы ни происходило. Дорогая…
Дэвид притянул к себе Эвелин, сильнее
– О, Дэвид, Дэвид… – вдруг прошептала Эвелин.
– Господи, как я хочу тебя.
Вдохновленный первым слабым успехом, Дэвид начал медленно поднимать подол платья и поднял его уже до уровня бедер, ладонь скользнула по тому месту, где кончались чулки и начинались подвязки.
– Нет. – В последний момент Эвелин вырвалась из объятий. Оба они тяжело дышали, их лица раскраснелись. – Держи руки при себе.
– И до каких пор? – спросил Дэвид, уловив нерешительные интонации в голосе жены.
– Пока сама не скажу.
– Но шесть недель, Эвелин!
– Дисциплина только идет тебе на пользу.
С этими словами она, быстро вышла из комнаты, хлопнув дверью.
СОВЕТСКИЙ СОЮЗ
Сегодня он уже смог сесть на постели. Боль почти не чувствовалась, раны затягивались, и Джозеф ощутил, будто его лицо стало другим: оно словно поменяло форму, как ствол изуродованного бурей дерева.
Таня не разрешала ему смотреть в зеркало.
– Подожди, зэк, пока борода не отрастет. Не беспокойся. Ты очень симпатичный парень.
Но говорить нормально он все еще не мог. Язык словно одеревенел, совсем не слушался, поэтому только нечленораздельные звуки вырывались сквозь выбитые зубы. Речь идиота. Джозеф ненавидел себя и старался побольше молчать.
Шатаясь, он встал на ноги. Таня бросилась на помощь, но Джозеф отрицательно покачал головой.
– Со мной все в порядке.
Она с напряжением следила за тем, как ее зэк делает первые шаги. Болели все суставы, и усталость, казалось, навалилась на него. Он оперся о стену и бессмысленно уставился в окно, за которым, кружась, шел снег.
– Ну, теперь все себе доказал. А сейчас назад – в постель! – скомандовала Таня.
– Я хочу посмотреть на себя.
В ответ Таня выругалась по-русски.
– Что, хочешь все-таки полюбоваться на себя? Глупыш. Забудь о своей мордашке. И назад – в постель.
Но Джозеф упрямо отстранил ее и заковылял через комнату, в угол, где висело зеркало над умывальником. Когда он подошел, то почувствовал, как страх будто сковал его. Джозеф схватился за раковину, чтобы не упасть, и с трудом медленно начал поднимать лицо вверх, к стеклянной гладкой поверхности.
– О Господи.
Таня закрыла лицо руками и вдруг начала рыдать.
С гладкой поверхности на Джозефа смотрел совершенно другой человек, лицо которого, как страшная маска, вполне могло напугать ребенка.
Швы еще были свежими и красными. Шрамы так деформировали лицо, что нос съехал куда-то набок. Вид у Джозефа был вконец измученный, и только глаза, темные, с беспокойным блеском, отдаленно напоминали еще прежнего человека.
Джозеф еще долго смотрел на себя в зеркало и молчал, пытаясь смириться с мыслью, что до самой кончины ему придется существовать скрытым ото всех за этой уродливой маской вместо лица.
Наконец он выпрямился и посмотрел на Таню.
– Ты совершенно нрава, – начал медленно произносить Джозеф, стараясь выговорить каждое слово. – Швы что надо.
Таня открыла лицо, красное от слез:
– Я сделала все, что могла, зэк.
– Знаю, Таня. Знаю.
– Ты был сплошное месиво. А доктора звать или отправлять тебя в больницу – нельзя, сам знаешь.
– Знаю. – Он протянул руки и обнял ее. – Прекрасная работа. Спасибо тебе.
Сквозь слезы она вдруг засмеялась:
– Вежливый какой. Я из его лица сделала штопаный носок, а он еще и благодарит меня.
– Ты спасла меня. А жить можно и с этим лицом.
Ее тело было большим и сильным. Она обняла его в ответ, а потом вдруг отстранилась и начала вытирать слезы:
– Тебе надо смириться с этим, зэк, и жить дальше. Выбора-то все равно нет.
4
АНГЛИЯ
Катарина сидела в здании вокзала Виктория на жесткой деревянной скамье, рядом с весами для багажа. Сейчас ей нельзя было дать и пятнадцати лет. Серая школьная форма и куртка – так ей велели одеться монахини специально для путешествия. Голым коленкам было очень холодно: белые гетры не защищали их от морозного воздуха. Рядом с Катариной стоял большой чемодан, а маленький лежал на коленях, и девочка вцепилась в него, как в свою последнюю надежду и драгоценность.
Шум большого вокзала со всех сторон обрушивался на Катарину: скрежет и визг колес, звуки шагов и гул голосов, выкрики. Девочка раньше никогда не видела толпы и могла бы испугаться сейчас, если бы не понимала, что этому безумному, окружившему ее миру нет до нее никакого дела.
Она сидела на тяжелой скамье, как забытый кошелек или оставленный случайно зонтик, – нуль, пустое место. Она была сейчас ничтожной песчинкой в этом шумящем, кричащем, ревущем мире.
Она не знала, сколько миль ей пришлось преодолеть за два последних дня, но сознавала, что вся ее прошлая жизнь, семья теперь далеко позади и растворились, словно в дымке.