Маска времени

ИТАЛИЯ

Роды начались ночью. К концу следующего дня роженица совсем обессилела. Эту красивую, с блестящими карими глазами и черными как смоль волосами девушку нельзя было узнать. От былого очарования не осталось и следа: волосы облепили изможденное лицо, глаза впали, губы потрескались. Когда тело при каждой новой схватке выгибалось огромным животом, то из груди вырывался только слабый хрип: у роженицы не было сил выразить боль в крике.

Повитуха

– Отдохни. Отдохни пока, Кандида.

Кандида посмотрела на женщину затуманенным взором и прошептала:

– Не хочет… Не лезет он.

– Что ты, он просто обязан. Не волнуйся, и отдохни, пока не началось снова.

– На, выпей, дорогая, – мать подошла с другой стороны и поднесла чашку к самым губам. Кандида попыталась отпить немного, но сил хватило только на то, чтобы смочить губы. Она закрыла глаза, и голова ее упала на подушку.

Для роженицы застелили кровать в лучшей комнате нелепого старого деревенского дома. Ее обычно использовали в особых случаях – когда кто-нибудь появлялся на свет Божий, умирал или становился чьим-то супругом. Но эти роды не были большим событием для семьи, и все вокруг, казалось, подчеркивало это чувство небрежения. Только две женщины дежурили у постели будущей матери, да в дальней комнате, съежившись у самого огня и вздрагивая при каждом крике, сидел Тео, брат роженицы. Больше никого в доме не было.

Повитуха взглянула на мать Кандиды и кивнула в сторону двери. Они вышли и начали шептаться.

– У Кандиды очень узкие бедра.

– Где этот чертов доктор?

– Он в пути, Роза, скоро будет здесь. – Повитуха положила руку на ладонь матери Кандиды. – Но я боюсь, ребенок мертв – я не слышу, как бьется его сердце.

– Для нас это было бы милостью Божьей. – Неожиданный гнев исказил выразительные черты лица Розы Киприани. Мать произнесла с горечью:

– Господь проклял это дитя.

– Не говори так, – шикнула на нее повитуха.

– Господь проклял нас всех. А кое-кого уже успел послать в ад, – сквозь зубы прошептала мать.

Новый стон заставил женщин вернуться в комнату. Кандида приподнялась на локтях. Схватки возобновились. Голова девушки откинулась назад, вены вздулись на шее.

– О Господи! – кричала Кандида. – Помоги! Помоги мне!

Наконец появился доктор. Маленький, лысый, он вошел с заднего входа, стряхнул с раздражением грязь с сапог и прошел в дальнюю комнату. Тео поднял голову и встретился с ним взглядом.

– Надеюсь, этот выродок наконец-то появится на свет, – мрачно заметил доктор. Врача вызывали уже третий раз, и он возненавидел долгий подъем к дому – по грязной дороге на вершину холма. Доктор вошел в комнату, где была Кандида, и с силой захлопнул дверь.

Тео поднял глаза и посмотрел на распятие, висящее над очагом. Конец света настал. Война закончилась, но в последние месяцы она успела смести с лица земли большие города, затопить в крови страны, громоздя ужас на ужасе. И среди всеобщего опустошения и смерти появление новой ничтожной жизни, еще одного воробушка, казалось бессмысленным.

– Что? Доволен? – прошептал он, обращаясь к распятию. – Хочешь забрать и эту жизнь?

Из соседней комнаты вновь донеслись крики роженицы. Эти ужасные вопли рвали душу Тео на части, обессиливая и выматывая.

Дверь распахнулась, и повитуха пронеслась мимо. Лицо ее было напряжено. Она схватила тряпку и взялась за чан с кипящей водой. Пар поднимался над посудиной.

– Началось? – нетерпеливо спросил Тео. Ничего не ответив, она понесла кипяток в комнату, и дверь с грохотом закрылась за ней.

Безмолвие воцарилось в ночи.

Кандида уже не кричала. Долго, слишком долго она не издавала ни звука. Кажется, все должно было кончиться. Но ребенок тоже молчал. Тео сжал кулаки, чтобы заставить себя не думать о том, что сделал коротышка-доктор там с Кандидой. Ее надо было отправить в больницу для нормальных родов, а не прятать здесь, в горах, с ее позором и горем.

Тео ждал, и страх прижимал его к полу.

Наконец дверь открылась, и на пороге появился доктор с черным саквояжем в руке. Изможденное лицо пьяницы, а глаза почти закрыты. Роза Киприани шла следом – казалось, у нее нет лица, только маска, высеченная из камня. Тео почувствовал, как острая боль пронзила сердце.

Доктор достал два листа бумаги, сел за стол и начал писать. Заполнив оба листа, он придвинул их к Розе, но та даже не взглянула.

– Пусть повитуха приберет там все, – приказал доктор. – Надеюсь, она знает, что делать.

Он навинтил колпачок на ручку и посмотрел на Розу:

– Все понятно?

Роза слегка кивнула в ответ.

– Зовите священника.

И с этими словами доктор защелкнул саквояж и ушел.

Роза Киприани продолжала стоять на том же месте. Тео хотел что-то сказать матери, но не нашел в себе сил. Мать сняла с крючка у самой двери шаль и как слепая вышла в ночь.

Тео понадобилось немало времени, чтобы встать со стула. Еще в 1941 году в Греции пуля повредила ему левое бедро, и врачи решили, что у него туберкулез кости. Очень скоро он уже не сможет передвигаться, разве что в инвалидной коляске. С трудом опершись о стол, Тео стал вглядываться в то, что написал доктор. Это были два свидетельства о смерти. Первое – для Кандиды Киприани, а второе для ее дочери, все-таки появившейся на свет, – Катарины Элеоноры.

ЛАТВИЯ

– Я американец!

Он повторял эти слова уже столько раз, что они начали терять всякий смысл даже для него самого. Он выкрикивал, шептал, говорил их размеренно и спокойно или выл как дикий зверь. Он кричал на всех известных и даже неизвестных ему языках: английском, итальянском, немецком, французском, русском, литовском, еврейском, польском. Но его не слышали, потому что его вопль, его слова тонули в общем потоке других слов, в этом разноязыком, разъяренном море. И хотя охранники носили форму русской армии, лица их больше напоминали монголов, и только Господь ведал, какой язык понятен им.